Чтение онлайн

Позорное признанье! В грудь моюТы ранами кровавыми вписалось…

я вижу Ленского, в белой длинной «рубахе кающегося», упавшего на колени перед столом, на котором лежит:

– Позорное признанье.

– «А всё-таки ж она вертится!»

Я вижу Ленского на покрытых красным сукном ступенях синагоги.

Ленского, и никого другого!

Первый спектакль. Это как первая любовь.

Никогда не забывается.

Ленский первый нашему поколенью:

– Толковал Гамлета.

Он был вдумчивый и ищущий актёр.

– Он был холодноват для трагедии. Будьте правдивы! – строго замечает мне тень его критика, московского Сарсэ, Васильева-Флёрова.

Да, его находили холодноватым.

Но, смотря Ленского, вы словно беседовали с умным, развитым, интеллигентным, интересным, много думавшим по данному вопросу человеком.

Не была ли его сферой комедия?

Какой это бесподобный Глумов! Что за блестящий Петруччио! Какой искромётный Бенедикт!

В шекспировской трагедии он был хорош. В шекспировской комедии великолепен!

Странная судьба у этого актёра.

У него был стройный стан, кудрявые волосы, и глубокие, задумчивые глаза.

А он в провинции, до Москвы, играл с ними:

– Комических стариков!

Он был:

– Очень и очень недурным актёром в трагедии.

Когда ему следовало бы быть:

– «Звездой» комедии.

Такой звездой, которая оставила бы по себе долго не меркнущую полосу света на горизонте.

Его мольеровский дон Жуан!

Но мы говорим о высотах искусства.

А какую галерею характеров и типов он оставил после себя.

Сколько он переиграл!

Чего он не переиграл!

Если бы он снимался в каждой роли, получился бы колоссальнейший альбом, какого не удержать в руках.

И вы, рассматривая эти старые, пожелтевшие, выцветшие фотографии, спрашивали бы:

– Какое интересное лицо! Но кто это такой?

Кто помнит сейчас «Дело Плеянова»?

А пьеса имела огромный успех.

И на неё бежала вся Москва больше, чем сейчас бежит на «Синюю птицу».

Ленский был:

– Первым «первым любовником» в России.

Он давал тон и моду на всю Россию.

Был законодателем для всех русских первых любовников.

И стоило ему в «Нашем друге Неклюжеве» сделать себе:

– Бороду надвое, чтобы это стало законом.

Ни один уважающий себя любовник не позволит себе сыграть Неклюжева иначе, как с бородкой надвое.

Его поза, его жест, его гримы делались «традицией».

Он был, действительно:

– Знаменит.

Он был окружён:

– Легендой.

Про него был даже роман, – кажется, «Современная драма», которым тогда зачитывались.

Колоссальная миллионерша, – какой же московский роман обходится без миллионерши? – увлечена блестящим премьером.

И он увлечён ею.

Он любит её любовью пылкой, глубокой, могучей.

Эффектной.

Как любят на сцене.

Он зовёт её бросить:

– Этот мир золота и грязи!

Но она слаба. Готова мириться с грязью из-за золота. Ищет воли и наслаждений. И выходит замуж за другого, за покупного мужа, безумно любя актёра, безумно страдая по нем.

И я помню до сих пор сцену венчанья.

Героиня «бледная, как мертвец, словно в саване, в подвенечном уборе».

И в глубине церкви, в тёмном углу, у колонны, в бобровой шинели «красавец-актёр», с бледным прекрасным лицом, с «задумчиво устремлённым взглядом глубоких глаз».

Я читал этот роман.

Его читали все.

С увлеченьем.

Узнавали:

– Действующих лиц!

Были в восторге.

Публика любит, чтоб её любимец на сцене имел и красивые романы в жизни.

Она требует этого от актёра.

А. П. Ленский, наверное, получил не одно письмо:

– Не страдайте так! Она вас не поняла. Зато я…

– Обо мне даже был роман!

Верх суетной актёрской славы.

С публикой у Ленского всегда были самые лучшие отношения.

Однажды, он спас ей, быть может, несколько жизней. Во всяком случае, много рёбер, рук и ног.

В Большом театре, – тогда трагедии ставились по вторникам в Большом театре, – шёл «Гамлет».

На верхах было всё переполнено.

Там училась молодёжь.

В партере и ложах, по обычаю, пустовато.

Сцена с актёрами.

Только что «первый актёр», раздирая страсть в клочки, принялся за Пирра, в театре какой-то жулик крикнул:

– Пожар!

И тут я видел, как моментально толпа теряет рассудок.

В двух шагах от меня, в партере, какая-то полная дама лезла через кресла.

Два места, – никем не занятых! – отделяли её от среднего прохода.

Среднего прохода Большого театра, по которому можно проехать на паре с отлётом!

А она лезла через кресла, падала, карабкалась, кричала, рыдала, словно на ней загорелось уже платье.

В театре раздались крики, вопли.

Ленский, к счастью, не растерялся.

Он подошёл к рампе и во всю силу своих, тогда могучих, лёгких объявил:

– Господа, успокойтесь! Ничего нет!

То, что мешало ему в трагедии, помогло в трагическом эпизоде.

– Спокойствие.

Он таким спокойным жестом остановил «первого актёра», так спокойно сказал, от всего от него, от позы, от лица, веяло таким спокойствием, что публика моментально успокоилась.

Ленский спокойно спросил:

– Теперь можно?

и спокойно сказал актёру:

– Продолжай!

Театр дрогнул от аплодисментов.

И «Гамлет» пошёл дальше.

Спокойствие начало портить трагедию…

Была размолвка.

Кажется, единственная за всю карьеру Ленского.

Ему пошикали.

Это было уже сравнительно недавно.

В «Нефтяном фонтане» покойного Величко.

Несимпатичная пьеса с несимпатичной тенденцией.

Неподражаемый художник по части грима. – сколько изумительных «голов» ждало бы нас ещё! – Ленский загримировался Манташевым [13] .