Чтение онлайн

Произошло что-то непоправимое.

Припоминается: вчера я работал целый день. Вечером, когда шел домой, Тоня окликнула меня возле конторы… До этого все было хорошо, но потом откуда-то взялся этот чертов Мишка Симонов, он повел меня "обмывать" аванс и подарки… Сидели в закусочной, пили водку, затем к нам подсели двое парней… Кажется, я расчувствовался, рассказывая им о себе, плакал, размазывая слезы по лицу, а потом вцепился Мишке в грудь: "Мишка, ты большой гад! Жадюга ты, Мишка, зря тогда пожалели мы тебя…" Меня оттащили, снова усадили за стол… Что было дальше, не помню. О, черт, натворил глупостей, дурак! Вот тебе "настоящий мужик", первый аванс! Что и говорить, порадовал родителей!.. Почти все мои деньги остались там, за грязным, заляпанным огуречными семечками и потрохами селедки столом…

Скрипнула дверь, кто-то вошел. Я не могу повернуть голову, тупая боль ударяет в виски, череп словно разваливается на куски, потолок раскачивается и плывет перед глазами, тошнота подступает к горлу. Душно и тоскливо, точно в грязной яме…

— Где он? А, герой с дырявой головой! Жив?

Ко мне подошел Алексей Кириллович, сдернул одеяло.

— Не прячься, все равно вижу. Ну-ну, молодец! Неплохое начало. Ладно, не крути головой, лежи… Совестно небось? Хорошо еще, если не совсем растерял совесть… Я бы высек тебя хорошенько, дурь выбил. Для таких, как ты, это полезно: бьют по мягкому месту, а умнеет голова! Не посмотрел бы, что вымахал ростом с меня самого, честное слово! Как на это смотришь, Петр Семенович?

Отец сидит у стола, угрюмо молчит. На столе перед ним какой-то сверток. A-а, это платок, подарок матери… И ботинки стоят рядом. Чего уж там говорить, порадовал стариков!

Алексей Кириллович с хмурым лицом отошел, сел напротив отца. Вытащил пачку папирос, протянул отцу, оба молча прикурили от одной спички. Посидели с минуту, сосредоточенно разглядывая папироски, точно держали в руках впервые. Снова заговорил Захаров:

— Зря ты старшего сына, Петр Семеныч, от себя отпустил. Не засиделся бы и тут, работу могли подобрать по душе. А так он — вроде как отрезанный ломоть, хоть и помогает вам…

Отец ответил не сразу. Расковыривал ногтем неприметное пятнышко на скатерти, сидел невеселый, опустив голову на грудь.

— Он, Алексей Кириллыч, еще при Беляеве ушел. Да я особо и не стал удерживать. Сами понимаете, без денег в хозяйстве невозможно. Десятка там или полсотни рублей — вроде и небольшой капитал, но при нашем состоянии они очень даже к месту…

— Это верно, — вздохнул председатель. — В хозяйстве каждая копейка к месту. Но ведь, Петр Семеныч, сам пойми: в колхозе у нас дело идет к тому, чтобы люди больше деньгами получали. Конечно, три-пять рублей на трудодень, как это делается в богатых колхозах, мы пока дать не можем. Но дело к этому идет! Времена другие, теперь одним только хлебом народ не удержать. Каких-нибудь пять-шесть лет тому назад делалось просто: выдадут на трудодень три-четыре килограмма зерном и хорошо. А нынче нет, хлебный трудодень цену терять стал, колхознику желательно иметь денежный трудодень. Колхозника ты хлебом хоть завали, а все равно деньги ему нужны: то на строительство, то на одежду, да мало ли на что! Вот и продает он свой хлеб, везет его на базар, а дело это канительное… Потому и пришел я к тебе, Петр Семеныч, посоветоваться. Человек ты бывалый, крестьянская хватка у тебя есть, понимаешь что к чему. Хочу спросить, не мало будет, если станем выдавать на трудодень по килограмму-полтора хлебом, а остальное — деньгами?

Отец, как видно, прикидывал, не спешил с ответом: дело важное, наобум не скажешь. Наконец поднял глаза на председателя, кашлянул.

— Нет, не думаю, чтобы мало… Полтора килограмма. — это подходяще. Посуди сам, Алексей Кириллыч: будь ты хоть на самой тяжелой работе, а больше одного каравая тебе не съесть. К тому же редкость, чтобы человек за день меньше одного трудодня заработал, бывает, что до двух, а то и до трех нагонит. Скажу тебе, товарищ Захаров, одно: мысль у тебя верная, правильное берешь направление!

Алексей Кириллович взял руку отца, сильно ее тряхнул и серьезно сказал:

— Вот за это спасибо, Петр Семеныч! Спасибо, что мысль мою правильно понял. Хоть и не новое это дело, но чувствуешь под собой тверже, когда люди тебя поддерживают. Задумал я это дело не сегодня и не вчера, а вот шел к тебе и сомневался: может, не прав я, колхозники не согласятся, скажут, мало будет хлеба. Вижу — зря сомневался! Примем на правлении решение: на трудодень полтора килограмма зерном, остальное получай деньгами. Ну, ладно! — Алексей Кириллович взъерошил густые волосы, сильно затянулся папироской, выпустил тонкую струю дыма. Вздохнул: — Та-а-к… Вернусь к тому же, Петр Семеныч. Сергей твой, я слышал, в армии шофером был?

— Был… А здесь ему места не нашлось, решил поискать счастья на стороне.

— Не подумай, Петр Семеныч, что ради одного любопытства спрашиваю. Тут такое дело вырисовывается: новую машину нам дают, значит, шофер потребуется. Нанимать со стороны нежелательно: сторонний — он и есть сторонний, ему лишь бы бегала машина… Вот Сергея бы твоего поставить, а? Подумай, Петр Семеныч, и непременно напиши ему. Может, надумает вернуться…

Ох, как раскалывается голова! Снова потолок заколыхался и поплыл куда-то, я перевожу глаза, чтобы подавить тошноту, и встречаюсь со взглядом матери. Она стоит у печки, горестно скрестив руки на груди, с укором смотрит на меня. Кажется, на глазах у нее слезы… Нет, я не в силах смотреть на нее. Какой же я бессовестный, если мать свою довел до слез? Откидываю одеяло, поднимаюсь, торопливо накидываю пиджачок и выбегаю во двор. Чистый, прохладный воздух пахнул в лицо. Через калитку прошел в огород к колодцу, окунул голову в кадку. Еще раз, еще… Холодная вода льется за шиворот, приятно щекочет спину, грудь, и вместе с ней возвращается бодрость. Раз за разом окунаюсь головой в кадку, в круглом зеркале воды вижу свое лицо, ударяю кулаком по дрожащему отражению.

Вышла к колодцу соседка, старая Чочия, остановилась удивленная:

— И-и, господи, Олеша, никак с ума сошел: в этакую пору колодезной водой купаешься! Не шутка, простынешь да и сляжешь! Ох, парень, парень!..

Пришлось солгать, что дома как раз не оказалось воды, потому и умываюсь тут, у колодца. Освеженный, с мокрыми волосами, вернулся в избу. Захаров с отцом все еще сидели, вели неторопливый разговор. Алексей Кириллович покосился на меня, покачал головой:

— Ну, искупался? Так, так… — И снова повернулся к отцу. — Значит, Петр Семеныч, договорились: напишешь старшему, мол, так и так, если надумаешь, — вертайся, председатель слово дал устроить шофером в колхозе. А народу у нас немало ушло, не один твой Сергей… В этом и мы в большой степени виновны: не воспитали у людей заинтересованности к земле. Человека силком к месту не привяжешь, он тебя прямиком спросит: "А где оплата, где деньги?" Верно? Не-ет, человека можно год кормить обещаниями, от силы два, а потом он снимет перед тобой шапочку и низко поклонится: мол, спасибо на Добром слове, а пока прощай, кроме ушей, у меня еще и брюхо имеется!

— Это так, — отозвался отец. — К хорошим обещаниям дела хорошие требуются.

— Вот именно!.. А теперь, если мы будем выдавать колхозникам и хлебом и деньгами, думаю, народ обратно к нам потянется. Конечно, принимать будем, но… не всякого! Ушли из колхоза по необходимости даже честные люди, но больше таких, которые за длинным рублем погнались. Им-то обратная дорога в колхоз заказана! — В голосе Захарова слышался гнев, он сердито морщился и ерошил волосы. Снова закурил, выдохнул беловатое облако дыма, кивнул в мою сторону. — А кроме того, надо удерживать на земле вот таких молодцов. Нет, ты не радуйся, тезка, о тебе разговор потом. Вот я смотрю, получит паренек аттестат зрелости и обязательно норовит попасть в институт. С этим я не согласен! Ты вначале покажи себя настоящим человеком здесь, на своей земле, докажи, на какие дела ты способный, а потом поезжай за милую душу в институт, подкрепляй свой трудовой опыт науками! Так я понимаю это дело! Иначе без молодой смены мы можем оказаться в положении престарелой матери-одиночки, у которой все дети поразъехались, а она от государства пенсию получает… По-моему, к этому надо подходить так: написано в аттестате зрелости, что владелец его имеет право поступить в любой вуз, по право это следует обязательно подкрепить мозолями. Вот они и дадут настоящую путевку в любой вуз! Ты сначала потрудись наравне со всеми, а потом народ рассудит, имеешь ты право учиться в институте или погодить тебе надо. А мозоли на ладонях, как известно, набиваются не автоматической ручкой, а предметами гораздо потяжелее…

Алексей Кириллович частыми затяжками докурил папироску, от окурка прижег новую. Отец слушал молча, соглашаясь с председателем, коротко кивал головой:

— Так, так, это, конешно, верно…

Захаров поднялся, стал вышагивать по комнате, заложив большие руки за спину, и, словно вслушиваясь в свои мысли, продолжал задумчиво:

— Народ у нас в колхозе хороший, работу любит, ничем он не хуже соседей… Не подумай, Петр Семеныч, что занимаюсь самовосхвалением, а только не повезло в Чураеве с председателями. Наворочали они тут дел — успевай только поправлять! Но самое обидное, знаешь, в чем заключается? Ведь каждого из них рекомендовали мы сами, районные руководители! И на мне лежит этот грех: если помнишь, сватать Беляева в председатели приезжал к вам я, будучи вторым секретарем. Не хотел народ его принимать, чуть не целый день продержали людей в конторе, пять раз голосовали! Одним словом, неугодного народу человека провели в председатели… Да-а, просватать-то просватали, а свадьбы не получилось! С гнильцой оказался человек. Недавно всплыло еще одно его дельце: занижали нормы высева, а семена продавали спекулянтам. История эта длинная, ниточка тянется в разные стороны…

Я в оба уха прислушивался к разговору старших. Услышав о проделке Беляева с семенами, не утерпел:

— А мы тоже видели, оставили среди поля незасеянный клин, гектара три, а может, и больше. Это когда комбайном убирали…

Алексей Кириллович оглянулся на меня, сердито свел брови.

— A-а, зачирикал воробышек! Ну, тезка, не ожидал от тебя… Хорош, нечего сказать… А я за тебя перед людьми ручался! Спроси отца своего — он в твои годы наверняка капли вина в рот не брал, даже вкуса его не знал! Скажи, не так, Петр Семеныч?