Чтение онлайн

К революциям не всегда приводит только ухудшение условий жизни народа. Часто случается и такое, что народ, долгое время без жалоб переносивший самые тягостные законы, как бы не замечая их, мгновенно сбрасывает их бремя, как только тяжесть его несколько уменьшается. Общественный порядок, разрушаемый революцией, почти всегда лучше того, что непосредственно ей предшествовал, и, как показывает опыт, наиболее опасным и трудным для правительства является тот момент, когда оно преступает к преобразованиям. Только гений может спасти государя, предпринявшего попытку облегчить положение своих подданных после длительного угнетения. Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать. И кажется, что устраняемые злоупотребления лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается острее 62 . Феодализм в самом своем расцвете никогда не вызывал у французов такой ненависти, как в канун своего падения.

Самые незначительные проявления произвола при Людовике XVI казались более несносными, чем деспотизм Людовика XIV. А кратковременное заключение под стражу Бомарше вызвало в Париже больше волнений, чем Драгоннады.

Никто не утверждает более, что в 1780 г. Франция пребывала в состоянии упадка; скорее следует полагать, что в это время возможности ее поступательного развития были безграничны. Тогда-то и возникло учение о способности человека к бесконечному и непрерывному совершенствованию. Двадцатью годами раньше от будущего ничего не ждали; теперь на него возлагают все надежды. Заранее рисуя картины неслыханного блаженства в ближайшем будущем, воображение делает людей равнодушными к тем благам, которыми они уже обладали, и увлекает их к неизведанному.

Помимо общих причин рассматриваемое нами явление имело и другие, более частные и менее значимые. Хотя финансовое ведомство было усовершенствовано, как и вся администрация в целом, оно сохранило все пороки, присущие неограниченному правлению. Поскольку оно действовало тайно и бесконтрольно, то имело в своем употреблении некоторые из худших приемов, бывших в ходу при Людовике XIV и XV. Усилия, предпринимаемые правительством для развития общественного благосостояния, раздаваемые им пособия и поощрения, организуемые работы с каждым днем увеличивали его доходы, не повышая в той же пропорции доходов казны. Это постоянно ставило короля в положение еще более затруднительное, чем положение его предшественников. Как и они, король часто оставлял своих кредиторов без удовлетворения их законных притязаний. Как и прежние государи, он часто занимал деньги где попало, без меры и никому не говоря об этом ни слова; кредиторы никогда не могли быть уверены в получении своих процентов, и сам их капитал всегда зависел от доброй воли их государя.

Свидетель, заслуживающий доверия, поскольку видел все собственными глазами и мог сделать это лучше любого другого, говорит по этому поводу следующее: «В то время французы в своих отношениях с правительством всегда попадали впросак. Если они вкладывали свои капиталы в его займы, они не могли рассчитывать на получение процентов в срок. Если они строили ему корабли, ремонтировали дороги, одевали его солдат, то не могли быть уверены, что вернут свои затраты, не надеялись на возвращение долгосрочного кредита и, заключая договор с министром, вынуждены были подсчитывать свои шансы, как будто бы пускались в рискованное предприятие». Далее он с большим знанием дела добавляет: «В то время как подъем промышленности развил у значительной части населения любовь к собственности, склонность и потребность в достатке, люди, доверившие некоторую часть своей собственности государству, страдали от нарушения законов и договоров со стороны кредитора, который более других должен был бы уважать их».

И действительно, злоупотребления, в которых обвиняли французскую администрацию, были вовсе не новы; новым было лишь производимое ими впечатление. Те же пороки были в стародавние времена куда более кричащими, но с тех пор и в правительстве, и в обществе свершились перемены, сделавшие эти пороки более ощутимыми, чем раньше.

В течение двадцати лет с тех пор, как правительство пустилось в разного рода предприятия, о которых раньше и не помышляло, оно стало основным потребителем продуктов промышленности и самым крупным предпринимателем в королевстве. Возросло количество людей, связанных с ним денежными отношениями, заинтересованных в займах, живущих на выплачиваемое жалованье или спекулировавших на его торгах. Никогда доселе государственная казна и имущество частных лиц не переплетались до такой степени тесно. Дурное управление финансами, бывшее до сих пор лишь злом общественным, стало для большинства семей их личным бедствием. В 1789 г. государство задолжало около 600 млн. своим кредиторам, которые, в свою очередь, сами почти все были должниками и, по выражению одного финансиста того времени, вдвойне были недовольны правительством, так как оно своей неаккуратностью умножало их несчастья. И заметьте: по мере того, как росло число такого рода недовольных, укреплялось и их недовольство, поскольку с развитием торговли усиливались и распространялись страсть к спекуляциям, жажда обогащения, стремление к благополучию, укреплялось неприятие зла, казавшегося невыносимым тем, кто тридцатью годами раньше безропотно терпел бы его.

Вот почему рантье, коммерсанты, промышленники, прочие деловые и денежные люди, как правило, составлявшие класс наиболее враждебный политическим новшествам и наиболее сочувствующий любому существующему правительству; класс, наиболее покорный законам, которые он презирает и ненавидит, на сей раз оказались классом, наиболее решительно и нетерпеливо настроенным по отношению к реформам. Они громко взывали к решительной революции в финансовой системе, не думая о том, что столь глубокое потрясение этой области управления может опрокинуть и все остальное.

Возможно ли было избежать катастрофы, когда, с одной стороны, в народе с каждым днем нарастало стремление к наживе, а с другой, — правительство беспрестанно то возбуждало эту страсть, то ставило ей препоны, то разжигало ее, то лишало людей всякой надежды, толкая одновременно всех к гибели?

Поскольку на протяжении последних ста сорока лет народ ни разу не появлялся на политической сцене, его сочли вообще неспособным к каким-либо действиям. Видя его бесчувственность, его посчитали глухим. Таким образом, когда наконец возник интерес к судьбе народа, стали рассуждать о его проблемах, не стесняясь его присутствия. Казалось, речи эти должны были быть услышаны только высшими классами, и единственно, чего следовало опасаться, так это того, что последние проявят мало понимания в данном вопросе.

Люди, которые более других должны были опасаться гнева народного, во всеуслышанье говорили о жестоких несправедливостях, жертвою которых всегда был народ. Они указывали друг другу наиболее чудовищные пороки, гнездившиеся в учреждениях, всегда тягостных для народа. Они использовали все свое красноречие, чтобы описать его нищету и плохо вознаграждаемый труд и тем самым пробуждали в нем ярость, пытаясь облегчить страдания. Я имею в виду вовсе не писателей, но правительство, главных его чиновников и привилегированные слои.

За тринадцать лет до Революции король пытается отменить барщину и говорит в преамбуле к своему указу: «Во всем королевстве, за исключением очень небольшого числа провинций с сословными собраниями, дороги содержались беднейшею частью наших подданных. Таким образом, все бремя повинности пало на тех, чьим единственным достоянием являются руки и кто мало заинтересован в существовании дорог; действительно заинтересованными в дорогах лицами являются почти все относящиеся к числу привилегированных земельные собственники, поскольку цена на их имущество возрастает при устройстве дорог. Принуждая одних бедняков содержать дороги, заставляя их безо всякого вознаграждения тратить свое время и свой труд, их лишают последней возможности противостоять нищете и голоду и принуждают работать ради одной только выгоды богачей».

В то же время предпринимались попытки уничтожить путы, налагаемые на рабочих системой промышленных корпораций. При этом от имени короля провозглашалось, что «право на труд есть самый священный вид собственности; что всякий закон, наносящий ему ущерб, нарушает естественное право и как таковой должен считаться недействительным; что существующие корпорации представляют собой помимо всего прочего и тиранические институты, порожденные эгоизмом, алчностью и насилием». Подобные слова были опасны. Но опаснее всего было то, что произносились они впустую. Несколько месяцев спустя корпорации и барщина были восстановлены.

Говорят, что такие речи в уста короля вкладывал Тюрго. Но и большинство преемников короля поступали также. В 1780 г., объявляя своим подданным, что отныне прибавки при взимании тальи будут приниматься гласно путем регистрации, король поясняет: «Плательщики, и без того страдающие от притеснений при сборе тальи, до сих пор еще не были гарантированы от неожиданных повышений налога, так что доля в уплате налога беднейших из наших подданных возрастала в значительно большей пропорции, чем доля всех прочих». А когда король, не осмеливаясь еще уравнять все повинности, пытается по крайней мере установить равноправие среди уже взимаемых общих налогов, он говорит следующее: «Его величество надеется, что богатые люди не сочтут себя обиженными, если их доля в уплате налога будет подведена к общему уровню и они будут лишь исполнять ту повинность, какую им давно следовало разделить с другими». Но именно в голодные годы власти, казалось бы, делали все, чтобы не столько облегчить страдания народа, сколько подогреть тлевшие в нем страсти. Так, например, в один из таких годов некий интендант, дабы возбудить в состоятельных людях чувство сострадательности, говорит о «несправедливости и бесчувственности собственников, которые обязаны беднякам всем своим состоянием, но в то же время оставляют их умирать голодной смертью как раз в тот момент, когда они выбиваются из сил, дабы не дать обесцениться богатым имениям». Со своей стороны в аналогичном случае король указывает: «Его Величество желает оградить народ от действий, повергающих его в нищенское состояние, лишая хлеба насущного и понуждая продавать свой труд за такую цену, какую дают за него богачи. Король не потерпит, чтобы часть его подданных была принесена в жертву алчности другой их части».