Старый порядок и революция
Шрифт:
Борьба между различными административными властями побуждала к такого рода проявлениям эмоций до самых последних дней существования монархии: соперничающие стороны охотно обвиняют друг друга в бедствиях народа. Со всей наглядностью это видно во вспыхнувшей в 1772 г. ссоре между королем и тулузским парламентом по поводу свободного ввоза хлеба. «Своими несообразными мерами правительство рискует уморить бедняков голодом», — заявляет парламент. «Честолюбие парламента и алчность богачей порождают политические бедствия», — парирует король. Таким образом, обе стороны старательно внушают народу мысль, что во всех несчастьях виновны высшие классы.
Примечательно, что подобные высказывания мы обнаруживаем не в тайной переписке, но в публичных документах, которые парламент и правительство тиражируют в тысячах экземпляров. Попутно король обращается к своим предшественникам и к самому себе с весьма суровыми истинами: «Государственная казна, — говорит он однажды, — была обременена долгами благодаря излишней щедрости предшествующих правителей. Многие из наших неотчуждаемых доменов они уступили за ничтожную цену». «Промышленные корпорации, — отмечает он в другой раз, и в словах его больше правды, чем благоразумия, — являются по преимуществу продуктом фискальной жадности королей». «Если случалось прибегать к бесполезным тратам и если талья возрастала безмерно 63 , — замечает он далее, — то происходило это потому, что финансовая администрация, видя в талье по причине негласности последней наиболее простой и доступный источник для покрытия расходов, слишком часто использовала ее, хотя существовали и другие, менее обременительные для народа меры».
Произвольное повышение поборов
Насколько можно судить по приведенной ниже переписке, высказывание короля по поводу тальи можно с тем же основанием отнести и к двадцатине. В 1772 г. генеральный контролер Террей провел постановление о значительном — на 100 тыс. ливров — повышении двадцатины в Турском округе. О том, сколь эта мера была огорчительной и в какое затруднительное положение поставила она интенданта округа, г-на Дюклюзеля, искусного администратора и достойного человека, можно судить по его конфиденциальному письму, в котором говорится следующее: «Легкость, с которой были выплачены 250 тыс. ливров (предшествующее повышение), вероятно поощрила к превратному толкованию событий и породила июньское письмо».
В еще одном конфиденциальном письме, составленном по тому же поводу и адресованном руководителем податных сборов интенданту, говорится: «Если, как вы изволили засвидетельствовать, требуемое повышение представляется всем крайне обременительным и возмутительным во всеобщей нищете, то провинция, усматривающая свою защиту и покровительство лишь в Вашем мягкосердечии, просила бы Вас избавить ее от столь ненавистных дополнительных податных списков, могущих привести ко всеобщему возмущению».
Эта переписка демонстрирует отсутствие всякого основания при решении податных вопросов и царящий в них произвол даже при самых честных намерениях. Интендант, равно как и министр, возлагает бремя прибавочного налога порой на земледелие в большей степени, чем на промышленность, а порой на какой-либо один вид земледелия (например, на виноградарство). Это зависело от того, насколько промышленность или данная отрасль земледелия нуждались, по их мнению, в особо бережном отношении.
Все это говорилось для образованной публики, дабы убедить ее в полезности известных мер, осуждаемых частным интересом. Что до народа, то считалось, что он выслушивает все говорившееся, ничего не понимая.
Не сочтите, что Людовик XVI и его министры были единственными, кто использовал опасный язык, образчики которого я только что привел. Привилегированные классы, бывшие самым первым предметом народного гнева, иначе с простым людом и не разговаривали. Должно признать, что высшие классы французского общества начали заботиться о судьбе бедняков еще до того, как те стали внушать им страх. Они заинтересовались положением народа прежде, чем поверили, что его несчастья повлекут за собой и их собственную гибель. Наиболее очевидным это становится в десятилетие, предшествовавшее 89-му году: в этот период без конца говорят о крестьянах, сожалея об их незавидной судьбе, ищут способы ее облегчения, пытаются выявить главные злоупотребления, от которых больше всего приходится страдать, критикуют финансовые законы, наносящие им особый вред. Но в выражении этих новых симпатий ощущается обычно та же непредусмотрительность, что и раньше обнаруживалась в длительном равнодушии к народным бедствиям.
Прочтите протоколы провинциальных собраний некоторых областей Франции, относящиеся к 1779 г., а позднее — и всего королевства; изучите публичные документы, оставшиеся нам от их работы. Вы будете тронуты пронизывающими их добрыми чувствами и удивлены странной неосторожностью употребляемых в них выражений. «Часто случалось так, что деньги, выделяемые королем на содержание дорог, использовались ради удовольствия богатых, не принося никакой пользы народу, — говорится в документах провинциального собрания Нижней Нормандии от 1787 г. — Их нередко использовали, чтобы сделать более удобным подъезд к какому-либо замку, чем для облегчения доступа в какое-нибудь местечко или селение». В том же собрании дворянское и духовное сословия, живописав пороки барщины, вдруг предлагают пожертвовать 50 тыс. ливров на улучшение дорог, как они утверждают, чтобы это ничего не стоило народу. Возможно, для привилегированных сословий менее обременительным было бы заменить барщину общим налогом и выплатить долю народа. Но охотно поступаясь выгодами от неравноправного распределения налога, они пожелали сохранить его видимость. Расставаясь с доходной частью своего права, высшие классы сохранили за собой его наиболее ненавидимые народом стороны.
Другие провинциальные собрания, почти все состоящие из собственников, пользующихся правом освобождения от тальи и намеривающихся остаться таковыми, также не жалели темных красок для описания бед, причиняемых народу тальей. Из всех этих злоупотреблений они составляли ужасающую картину, с которой старательно срисовывали бесконечное множество копий. Но особенно интересно то, что к таким разительным доказательствам интереса, внушаемого им народом, они время от времени присоединяли общественные изъявления своего презрения. Народ стал предметом сочувствия со стороны высших слоев, не перестав еще быть объектом их презрения.
Провинциальное собрание Верхней Гиени, говоря о крестьянах, которых оно с таким пылом защищает, называет их «невежественными и грубыми существами, наделенными буйными, жестокими и непокорными характерами». Подобные выражения употребляет и Тюрго, так много сделавший для народа 64 .
Те же грубые выражения встречаются и в документах, предназначенных для самого широкого распространения и прочтения теми же самыми крестьянами. Можно подумать, что мы живем в одной из тех европейских стран, где, как в Галиции, высшие классы, говоря на ином, чем низшие классы, языке, не могут быть услышаны. Федисты XVIII века, часто выказывавшие по отношению к цензитариям * и прочим носителям феодальных прав дух мягкосердечия, умеренности и справедливости, неизвестный их предшественникам, все еще говорят о «подлых мужиках». Похоже, что подобные грубости составляли черту стиля эпохи, как говорят нотариусы.
Каким образом Тюрго характеризует сельский люд в преамбуле к записке, поданной королю
«На большей части королевства сельские общины состоят из крестьян бедных, невежественных и грубых, неспособных к самоуправлению», — говорит он.
Наследственные бессрочные арендаторы.
По мере приближения 1789 года сочувствие к страданиям народа оживляется и становится все более неосторожным. Мне в руки попали циркуляры, адресованные в первые дни 1789 г. многими провинциальными собраниями жителям различных приходов, чтобы выяснить у них самих предъявляемые ими претензии.
Один такой циркуляр подписан священником, знатным сеньором, тремя дворянами и буржуа, которые были членами сословного собрания и действовали от своего имени. Эта комиссия приказывает синдику каждого прихода собрать всех крестьян и выяснить у них, что те имеют против способа распределения и взимания выплачиваемых ими налогов. «В самых общих чертах нам известно, что большинство налогов, в особенности соляной налог и талья, имеют разорительные последствия для земледельца, но кроме того мы желаем знать подробности о каждом злоупотреблении», — говорится в документе. Любопытство провинциального собрания на этом не останавливается: оно хочет узнать, сколько людей в приходе пользуются податными привилегиями — будь то дворяне, священники или простолюдины — и в чем именно состоят их привилегии; какова ценность имущества тех, кто пользуется податными привилегиями; много ли в приходе церковного имущества или, как тогда говорили, «имущества мертвой руки * », находящегося вне обращения, и какова его ценность. Но и этого еще недостаточно: собрание желает знать, какую сумму составили бы выплаты по всем налогам, — талья и ее разновидности, подушная подать, барщина — которую должны были выплачивать привилегированные слои, если бы существовало равенство в уплате налогов.
Имущество католической церкви, не подлежащее отчуждению.
Такой рассказ о собственных бедствиях должен был воспламенить каждого человека, указать ему виновных в его несчастьях, ободрить их малочисленностью, он должен был проникнуть в каждое сердце, чтобы возбудить в нем жадность, зависть и ненависть. Казалось, Жакерия, молотилы и совет шестнадцати забыты, равно как забыт и тот факт, что французы являются по своей природе самым мягким и доброжелательным народом в мире, но что они превращаются в варваров, если пыл страстей выведет их из себя.
К сожалению, мне не удалось раздобыть всех записок, посланных крестьянами в ответ на эти убийственные вопросы; но некоторые из них мне попались, и этого вполне достаточно, чтобы понять тот дух, что их продиктовал.
В этих сведениях имя каждого человека, пользующегося привилегиями дворянина или буржуа, — указано со всей тщательностью, часто описывается и всегда при этом критикуется его образ жизни. Составители старательно пытаются определить ценность его имущества; в подробностях описывается число и характер привилегий и в особенности ущерб, который они причиняют прочим жителям села. Вычисляют, сколько буасо * зерна ему нужно отдать в виде оброка; с завистью подсчитываются его доходы, которыми, как утверждают, никто не пользуется. Вознаграждение священника за требы или, как его уже называют, «заработок» находят чрезмерным; с горечью замечают, что церкви за все приходится платить и что бедняк не может даже рассчитывать, что его похоронят задаром. Что же касается налогов, то все они неправильно распределены и притеснительны, ни один налог не находит у крестьян снисхождения, и обо всех они говорят в выражениях, в которых слышатся плохо сдерживаемая ярость.
Старинная мера сыпучих тел, равная 12,5 л.
«Косвенные налоги ужасны, — говорят крестьяне, — и нет такого хозяйства, куда бы ни сунул нос откупной чиновник; для его рук и глаз нет ничего святого. Пошлины, выплачиваемые за регистрацию разного рода актов, непосильны. Сборщик тальи — тиран, не брезгающий никакими методами, чтобы прижать бедняков. Не лучше и судебные исполнители: ни один земледелец не может чувствовать себя в безопасности от их свирепости. Приходские сборщики оказываются вынужденными разорять своих соседей, чтобы самим избежать ненасытности деспотов».
В этом расследовании Революция не только возвещает о своем приближении; она здесь уже присутствует, уже говорит своим языком и открыто показывает свое лицо.
Между религиозной революцией XVI века и французской революцией существует одно поражающее различие: в XVI веке большинство знати бросилось к перемене религии из-за честолюбивого расчета или алчности, народ же обратился к религии бескорыстно и в силу внутренней убежденности. В XVIII веке было иначе: просвещенными классами двигали и подталкивали к революции бескорыстные верования и благородные чувства, тогда как народ волновали горькое сознание своих обид и жажда перемены своего положения. Энтузиазм первых довершил действие тех причин, что зажгли и воодушевили гнев и вожделение последних.