Чтение онлайн

Внимание, Родина: ты остров стабильности в мире нищеты и беспорядка. Кто не верит, тот не наш. С новым счастьем, сограждане.

Сьюзан Бойл госпитализирована с нервным истощением. Мне, честно говоря, всегда казалось, что она слегка ку-ку: профессии никакой, семьи нет, никогда даже не целовалась, ведет себя экстравагантно, выглядит запущенно… Что касается пресловутого ангельского голоса, покорившего всех на конкурсе «Британия ищет таланты», — ну, голос. Ну, сильный. Ну, необработанный. Запела бы таким молодая красотка, допустим, провинциальная оперная певица, — никто бы бровью не повел. В случае Бойл сработал именно контраст кустистых бровей, коровистой стати, шотландской грубоватости, откровенно маргинального статуса — и теплого мощного контральто, не тронутого никакой школой. Короче, Золушка.

Я был в Шотландии как раз в момент ее триумфа, когда на первых полосах газет — и не желтых таблоидов, а вполне себе деловой прессы — все прочие новости, включая военные и кризисные, оттеснялись сообщением о том, что Бойл выщипала брови. «Сьюзан, совсем другое дело!» — восклицал гигантский заголовок на развороте. Неделями тянулись дискуссии — это подстава или она действительно такая? Вдруг загримированная звезда? За всеми этими спорами упускался тот факт, что Сьюзан Бойл, в общем, так себе певица, что вся ее карьера продолжалась пока 12 секунд, что национальной героиней ее сделало невинное чудачество плюс святая убежденность рядового зрителя, будто и в нем дремлют неведомые миру таланты, надо лишь преодолеть робость и шагнуть под софиты… На глазах сбывается давний прогноз Энди Уорхола насчет пятнадцати минут славы, на которые в XXI веке получит право каждый. Уорхол не учел главного: для кого-то эти пятнадцать минут обернутся катастрофой.

В России похожая история уже была — покончил с собой алтайский уроженец Александр Малютин, в одночасье ставший звездой благодаря «Минуте славы». Он играл на пианино задом наперед — отвернувшись от инструмента, а также изображал ногами «собачий вальс». Вот трагическая ситуация, занятная, однако, для социолога: шоу-бизнес во всем мире устал от звезд и начинает рекрутировать добровольцев из народа. Круг признанных знаменитостей узок, они повторяют себя — нужна свежая кровь, и разнообразные фабрики звезд заработали по всей Европе. Эта же история — телевидение превращает бедняка в мегазвезду — рассказана в «Миллионере из трущоб» другого Бойла — Дэнни. Дэнни Бойл остановился на самом счастливом моменте — герой стал миллионером; каков будет обратный путь — к жизни в стойле, из которого так просто не выпрыгнешь, — рассказал киевский журналист Дмитрий Комаров, съездивший в Мумбай на поиски детей, сыгравших в «Миллионере». Они прославились, заработали приличный по индийским меркам и смешной для Голливуда гонорар — и вследствие беспрерывных фотосессий, да еще под гнетом так и не отступившей нищеты превратились в маленьких монстров, ежеминутно впадающих в истерику. Ничего не поделаешь, у большинства народных звезд развивается болезнь вроде кессонной. Хорошо Сьюзан — главный приз достался не ей, но это всего 100 тысяч фунтов, а у нее уже контрактов на 8 миллионов. У Малютина контрактов не было, а тур сорвался.

Восхождение звезд из народа будет стремительно, расплата за него — почти всегда катастрофична, но ведь именно этого мы подсознательно ждем, наблюдая за новыми реалити-шоу. Разве нет?

Когда еж закрывает глазки, ему кажется, что опасность перестает существовать. То есть он и сворачивается при этом, конечно, но прежде всего очень крепко зажмуривается. Мы уже говорили, что российская экономика определяется не цифрами, а буквами: скажут, что кризиса нет, — и он исчезает, и в Москве опять пробки, а население знай себе берет кредиты на нечеловеческих условиях. Теперь синдром ежа принял новые формы: глава Ногинского района Подмосковья В. Н. Лаптев запретил муниципальным руководителям и служащим употреблять словосочетание «финансовый кризис». Запрет вводится «в целях сохранения и улучшения социально-экономических показателей, достигнутых Ногинским муниципальным районом за предыдущие годы, и недопущения снижения „под шумок“ предприятиями района налоговых отчислений».

В принципе эта мера даже разумна, поскольку кризис у нас — как война: все списывает. Не издаются хорошие детские книжки, прикрываются культуртрегерские проекты, выгоняются на улицу работники, останавливаются градообразующие предприятия, вводится откровенная цензура — помилуйте-с, кризис! И потому В. Н. Лаптев по-своему прав, только он, кажется, несколько переусердствовал. Если б он запретил ссылаться на кризис в качестве причины всех проблем, или объяснять им массовые увольнения, или раздолбайствовать под его предлогом — цены бы не было его распоряжению, и многие, если честно, потянулись бы в Ногинский район, где начата наконец борьба с отмазками. Это раньше у нас призывали, подобно Лаптеву, сократить упоминания о кризисе и называть его, скажем, временными затруднениями. Теперь эти ограничения давно сняты, ибо до начальства дошло: под это дело можно наворотить чего угодно, и виновата будет американская ипотека. Прежде слова «кризис» боялись как огня — теперь им злоупотребляют шибче, чем нанотехнологиями. Однако чересчур резкая формулировка Владимира Николаевича (если она в самом деле имела место — а то главным источником информации о ногинском нововведении остаются газета «Волхонка» и сетевой портал областного «Правого дела») ставит ногинцев перед неразрешимой проблемой. Нужно срочно изыскивать синонимы, а то ведь оштрафуют ни за что. Не знаю, как местные телевизионщики будут забипливать программу «Время», в которой о подлом кризисе иногда говорят, хоть и кривясь; еще трудней представить, как жители счастливого района, где декретировано уже и самое словоупотребление, подберут убедительный аналог запретного термина. Финансовые проблемы? Но это все равно что отцензурировать сообщение о торнадо: «Вследствие легкого летнего ветерка разрушены двадцать домов и расплющены тридцать машин». Критические дни экономики? Экономический климакс? Финансовый криз? Если все это делает намек недостаточно ясным, приемлемы ли анаграммы — искриз, зикрис, сизикр, кирзис, сризик?

В принципе же рекомендую собратьям по перу универсальный способ написать почти все, что хочется: разгадывание анаграммы приятно отвлечет читателя от финансового кризиса и повысит его мозговую мобильность, превратив газету в занятный ребус. Ставазь кадура убог ольтимся, но и бол шарбисет. Расшифровывайте как хотите. И я не я, и лошадь не моя.

В английском языке зарегистрировано миллионное слово. Подсчет словарного запаса ведет калифорнийская компания Global Language Monitor — она-то и зарегистрировала термин «Web 2.0», сошедший за отдельную лексическую единицу. Это обозначение пакета интернетных программ нового поколения. Английский стал самым многословным языком на планете, с чем мы его и поздравляем.

Есть важный критерий национальной успешности: если у страны все в порядке, ее словарный запас стремительно расширяется, ибо прибавляются новые сущности. Последний приступ подлинного обогащения русского языка — подчеркиваю, подлинного, потому что в 90-е он тоже обогащался, но главным образом за счет заимствований и блатной музыки, — случился у нас в 20-е годы. Человек предвоенной России, того самого 1913 года, от которого принято все отсчитывать, не понял бы советского гражданина образца, допустим, 1925-го. Что такое Наркомзем и ВХУТЕМАС, зачем и как осуществляется смычка города и деревни, кому служит РАПП и кто его хозяин? Можно сколько угодно ругать 20-е годы, но в словарь хлынула новизна, поскольку новые понятия и реалии прибавлялись чуть не ежедневно. Да, сокращения уродовали язык. А цифровые обозначения не уродуют? Жаргонизмы украшают? Лизинги-клиринги поражают благозвучностью?

В 90-е, положим, мы наращивали лексику благодаря пресловутому и универсальному английскому, на котором — так уж случилось — впервые названы и сформулированы почти все главные вещи второй половины века. Но и такое наращивание, пусть паразитическое, с медленным освоением, было лучше болота, в котором наш язык бултыхается сегодня. Какие там у нас языковые обогащения за последнее время? Кто помнит новые слова? Лично мне ничего не приходит на ум, кроме слова «нанотехнологии». А раз в стране нет новых слов, значит, нет и социального творчества, нет обновлений даже на уровне быта. Положим, появляется новый гаджет, и Россия выучивает слово «наладонник». Но это самое примитивное расширение — за счет экспорта новых технологий, а не создания собственных институций. В Штатах ежегодно возникают десятки новых общественных организаций, и даже кризис породил там новую волну терминов — сущий бум политической мысли. Подскажите мне хоть какой-нибудь новейший русский — изм, связанный с любым местным ноу-хау. Медведизм, может быть? Но в чем он состоит?

Русский словарь пытался, впрочем, обогатиться за счет того, что Солженицын называл языковым расширением, но это, увы, опора в основном на архаику, на вычитанное у Даля либо подслушанное у стариков. Этот путь всем бы хорош, кабы не был он так явно обращен в прошлое. Ни диалектизмами, ни экзотическими поговорками языка не расширишь — он умеет двигаться только вперед. Не знаю, сколько там слов сейчас в русском языке по подсчетам GLM, но точно знаю, что активный словарь современного российского интеллигента никак не превысит 100 тысяч слов, а про школьника и говорить нечего — счет на сотни, если не на эллочкины десятки. И это лучшее отражение той страшно суженной и плоской жизни, в которую мы сами себя загнали, лишь бы не допустить в свою жизнь ничего нового.

Язык не врет — это единственное, чего он не умеет.

Из России в Эстонию приплыл остров площадью около четырех гектаров, весь покрытый зеленью, абсолютно весь. Это один из так называемых торфяных островов, которых в Нарвском водохранилище полно. Обычно они тихо сидят на месте, но во время половодья или дождливого лета начинают кататься по водной поверхности туда-сюда. Чаще всего они натыкаются на берег или другой остров и там на некоторое время прирастают, пока их не снесет опять или не размоет окончательно… Вся эта история наполняет меня, с одной стороны, радостью, а с другой — горечью, и вот почему.

В более пассионарные времена, конечно, этому острову — покамест безымянному — быстро присвоили бы имя какого-нибудь национального героя, Нахимова, скажем, или Петра Кошки. Доказали бы великую стратегическую важность этого куска топкой земли, на который, в силу его топкости, невозможно даже вылезти. «Наши» отправили бы туда десант, водрузили бы на сосне российский флаг. Заняли бы круговую оборону. Триумфально отбуксировали бы остров обратно и присоединили к российской земле. Установили бы памятник в виде медведя, Нахимова, Кошки или «Наших». Эстония, конечно, пыталась бы не отдать остров, призывала бы на помощь Евросоюз, десятками печатала бы карикатуры на тему, что вот, уже от русских бегут не только люди, но и острова. Русскоязычное население Эстонии, ущемленное в фундаментальных правах, требовало бы вернуть остров вместе с контрибуцией за все годы советской власти, когда Москва строила на эстонской территории заводы и оперные театры. А Эстония, напротив, требовала бы контрибуцию с Москвы за каждый день рабства и выставила бы вокруг острова пограничников на моторных лодках. Первый канал держал бы на острове корпункт… короче, история была бы громче Тузлы, потому что не каждый день, товарищи, четыре гектара российской земли вот так запросто уплывают через водную границу! В конце концов, наверное, вмешался бы Евросоюз, и мы бы, так и быть, оставили эстонцев в покое, потому что не они же его похитили, он сам уплыл естественным путем, а если б он себе реально представлял, как себя чувствуют русские в Эстонии, он бы с места не сдвинулся. Его бы там немедленно лишили всех прав и заставили сдавать на гражданство, а потом обозвали бы оккупантом и лишили гражданских прав. И это очень хорошо, что ничего подобного вокруг четырех гектаров оторвавшегося болота так и не произошло.