Чтение онлайн

Основное содержание творчества Подъячева после Октябрьской революции — борьба нового, передового, светлого с отсталым и косным. Он пишет о борьбе деревенских коммунистов и комсомольцев с врагами революции, с кулачеством, всякого рода предрассудками, мешавшими революционному переустройству деревни.

Один из сборников Подъячева, объединивший рассказы первой половины 20–х годов, назывался «Злобная тьма». Сюда вошли рассказы, разоблачающие злобствующих на революцию кулаков, церковных проповедников и всяких темных людей, пытавшихся набить карман за счет ограбления крестьян. В ряде рассказов Подъячев показал мерзкие фигурки угодников старых бар — помещичьих лакеев, прихлебателей прежних хозяев жизни. Об одном из них он написал в рассказе «Письмо». Бывший барский кучер получил от сбежавшего за границу помещика письмо, которое привело в жалкое умиление этого «графского гужееда», как его звали в деревне. Но совсем иначе к «графским милостям», обещанным в этом письме, отнеслись крестьяне. Гордые за свою новую, свободную жизнь, они с презрением выслушали графское послание и по заслугам оценили холуйское умиление лакея. Подобной теме посвящен и рассказ «Сон Калистрата Степаныча». Калистрат Степаныч — бывший графский дворецкий, в свое время облеченный доверием «его сиятельства», держиморда и лакей по убеждению. После революции «его, — как пишет Подъячев, — Калистрата Степаныча, дворецкого, которого все боялись и величали «вы», сшибли, так сказать, с копыльев, сравняв с каким–нибудь последним, презираемым им захудалым мужичонком — дядей Митрием». Этот Калистрат Степаныч злобно шипит на новую жизнь и мечтает о том, как вернется граф, как он перепорет арапником крестьян, в крови потопит все завоевания революции и снова поставит народ на положение раба. Однако даже сам Калистрат Степаныч понимает, что ничего этого не будет и что «этот сон наяву никогда не повторится».

Похож на Калистрата Степаныча и человек из рассказа «Извели, окаянные». Он неистовствует в бессильной ярости от одной мысли о том, что в бывшей барской усадьбе находится теперь детский дом. Его темным мыслям противопоставлена в рассказе радостная жизнь детворы из детдома. Борьба со «злобной тьмой» в ту пору требовала жертв, и Подъячев, очевидец кровавых преступлений кулаков в деревне, их черных дел, направленных против народа, — рассказывает об этом читателю.

В очерке «Два мира» писатель с горечью пишет о пережитках старины в быту деревни, о том, например, как в престольный праздник обезумевшие от пьянства люди избивают человека. Однако содержание рассказа не ограничивается только этой картиной, —в противовес ей автор дает изображение «другого мира», характеризующегося победным шествием новой жизни. Так, рассказывая о спектакле в местном клубе, Подъячев взволнованно пишет: «Молодые люди — девушки, нарядно одетые, «кавалеры», кто в гимнастерках, кто в блузе, кто в длинных сапогах, кто в баретках, а кто просто в валенках, —• все это кружилось, пело, танцевало, смеялось и радовалось той хорошей радостью молодости, вольной и свободной, от которой и глядя на которую мне, старику, хотелось крикнуть идущей ко мне навстречу смерти: «Подожди, дай мне пожить еще! Дай порадоваться на эту молодежь! Посмотреть, как она окончательно сдвинет и сбросит со своего пути все преграды и очистит дорогу, широкую и всю залитую лучезарным светом восходящего прямо из райских дверей солнца…»

Подъячев с гордостью отмечает ростки нового в жизни деревни. Писатель–коммунист, которому дорога судьба крестьянства, полным голосом говорит о возникшем в крестьянской бедноте большом революционном чувстве коллективизма и общей ответственности за великое дело социалистического переустройства. Характерен в этом плане его рассказ «Новые полсапожки», в котором писатель раскрывает психологию советского крестьянина, испытавшего новое для него большое чувство радости от того, что он оказал помощь чужому ребенку. Ощущению нового посвящен рассказ «Понял». Это рассказ о старом крестьянине, в жизни которого в прошлом «все было темно, убого, принижено, забито». Революция разбудила его, он понял, какую страшную, нечеловеческую жизнь он прожил, на что убил свои силы — и какие светлые горизонты раскрываются в новой, советской жизни.

В свое время пришлось Подъячеву за кусок хлеба немало поработать и в монастырях. Живя на положении батрака в «святых» пристанищах, он мог наблюдать всю ложь, мерзость и обман монастырской жизни. С большой обличающей силой еще в дореволюционные годы раскрывает он эксплуататорскую сущность монастырей, ханжество и праздность духовенства. В письме к В. Г. Короленко в 1902 году Подъячев следующим образом отозвался о своем пребывании в монастыре: «Прожив год в этом пристанище, я удрал, ибо невозможно жить там. Такой срамоты, лжи, ненависти, бессердечия, грязи и гадости вряд ли где и найдешь в другом месте».

В этой связи необходимо указать, что многие крестьяне, выведенные в повестях и рассказах Подъячева, иронически относятся к религии или прямо высказывают свое возмущение против слепого повиновения религиозным предрассудкам.

Понимая необходимость борьбы с пережитками прошлого и высоко расценивая значение пропаганды художественным словом, Подъячев пишет сатирические рассказы, разоблачая носителей старины, высмеивая проделки деревенских церковников.

Последний период жизни Подъячева связан с работой над большой автобиографической повестью «Моя жизнь». О значении этой его работы Горький писал еще в 1926 году: «Очень полезно было бы деревенской молодежи, если бы Вы написали Вашу автобиографию». В письме от 14 января 1929 года Горький снова убеждает писателя в необходимости выступить с автобиографической повестью. «Как живете? Пишете ли воспоминания? — спрашивает он. — Это нужно писать. Нужно, чтобы молодое советское крестьянство знало, как жил и работал его, родной ему писатель. Жизнь Ваша глубоко поучительна. Вы сами едва ли в состоянии понять это. Уж очень Вы скромный человек… И вообще мало цените себя! Но необходимо, чтобы другие оценили Вашу долголетнюю работу…»

В отличие от многих произведений автобиографического жанра, «Моя жизнь» охватывает не только детство или дописательский период жизни автора, — Подъячев рассказал в своей повести, по существу, о всей своей жизни, и о том ее периоде, когда он был уже известным писателем. Поэтому «Моя жизнь» —-не только эпопея страданий, мытарств и ужасов, сквозь которые прошел автор, но — несмотря на некоторую сжатость изложения в последней части — превосходный рассказ о том, как складывался и рос талант писателя вопреки всем темным силам прошлой жизни. Глубоко волнующими строками Подъячев заканчивает свою художественную автобиографию: «…на закате своей жизни глубоко убежден в том, что страна наша, наш рабоче–крестьянский Союз в конце концов всколыхнет весь трудовой мир и приведет его под свои красные знамена!

Счастлив, что мне пришлось жить в первые незабвенные годы революции, и счастлив тем, что в нашем трудовом улье есть маленькая частица и моего меда…»

Умер С. П. Подъячев в 1934 году и похоронен в родном ему селе Обольянове, которое теперь в память писателя называется Подъячево.

С. П. Подъячев занимает видное место в истории русской литературы первых десятилетий XX века. Лучшие его произведения имеют большое общественное и художественное значение. Его рассказы, повести и очерки могут быть названы живым свидетельством о крестьянской жизни на протяжении нескольких десятилетий.

Творчество Подъячева не потеряло своего значения и по сей день. Советский читатель с интересом читает произведения писателя–реалиста, тонкого и проникновенного знатока жизни русской деревни. «Семен Павлович Подъячев, — писал А. М. Горький, — русский писатель, правдивый и бесстрашный друг людей: он вполне достоин, чтобы его читали вдумчиво и много».

1955

«С именем В. Г. Короленко у меня связано немало добрых воспоминаний», — так начинает A. М. Горький свой очерк «Из воспоминаний о B. Г. Короленко». Литературные связи, длительное личное общение, большая, продолжавшаяся в течение трех десятилетий переписка между Горьким и Короленко — все это оставило значительный след в истории русской литературы конца прошлого и первых десятилетий нынешнего столетия.

Знаменательна уже первая встреча молодого Горького с Короленко. В пору, когда Горький начинал свой литературный путь, Короленко был известным писателем и находился в расцвете творческих сил и таланта. Признанный большой художник, Короленко с искренним участием отнесся к ранним литературным опытам Горького и первым отметил, еще до появления рассказа Горького в печати, его литературное дарование. Как позднее говорил сам Горький: «Он был моим учителем недолго, но он был им, и это моя гордость по сей день».

Несмотря на различие идейного пути и неповторимый характер творчества каждого из писателей, Горький и Короленко были близки друг другу в понимании задач литературы и занимали общую позицию в борьбе с антидемократическими течениями буржуазного искусства. Важнейшие литературные и социальные вопросы затрагивает переписка писателей, а такой, например, документ, как письмо Короленко по поводу исключения Горького из числа почетных академиков, напечатанное в 1902 году в ленинской газете «Искра», является не только фактом писательской биографии, но и значительным документом эпохи.

Знакомство Горького и Короленко состоялось в 1889 году. «Приехав в Нижний Новгород, — рассказывает Горький, — не помню откуда, я узнал, что в городе этом живет писатель Короленко, недавно отбывший политическую ссылку в Сибири. Я уже читал рассказы, подписанные этим именем, и помню — они вызвали у меня впечатление новое, не согласное с тем, что я воспринял от литературы «народников»…

Двадцатилетний юноша принес известному писателю, о редакторском таланте которого впоследствии он упоминал неоднократно, свои первые литературные опыты — стихи и поэму «Песнь старого дуба». «Короленко, — вспоминал Горький, — первый сказал мне веские человечьи слова о значении формы, о красоте фразы, я был удивлен простой, понятной правдой этих слов и, слушая его, жутко почувствовал, что — писательство не легкое дело».