Чтение онлайн

Если бы нравственный закон исходил от Бога, а не от человека, утверждает Кант, то человек не был бы свободен в смысле автономности. Так оно и есть, затем философ утверждает, что человек должен быть автономен, следовательно моральный закон исходит не от Бога, а от человека. Церковь идет от той же предпосылки, что и Кант: моральный закон исходит от Бога, следовательно человек не автономен. У него есть свобода следовать или не следовать закону, но у него нет свободы создать закон.

Хотя Кант и считал себя христианином, он отрицал нашу способности знать о существовании: (1) Бога, (2) Свободной воли и (3) Бессмертия. Он утверждал, что мы должны жить, как если бы эти три идеи были истинными, потому что если мы будем верить в них, то мы будем серьезно относится к нравственности. Это оправдание веры чисто практическими аргументами является ужасной ошибкой. Кант верит в Бога не потому что он истинен, а потому что он полезен. Почему тогда не верить в Санта Клауса? Если бы я был Богом, то я бы предпочел честного атеиста нечестному теисту, и Кант, на мой взгляд, именно нечестный теист, потому что не существует иной причины честному человеку поверить во что либо, кроме истинности предмета веры.

Люди, пытающиеся преподнести христианскую веру в кантианском смысле как систему ценностей, а не как истину, никогда не имели успеха в длительной перспективе. Почему, с таким значительным числом соревнующихся систем ценностей на рынке, кто-то должен предпочесть христианский вариант системам более простым, не имеющим за собой теологического багажа и таких неудобных нравственных запросов?

Кант проиграл итоговое сражение, покинув поле фактов. Он верил в величайший миф века Просвещения (Ироническое название): что ньютоновская наука пришла к нам надолго и, чтобы выстоять, христианству требовалось найти себе новое место в новом умственном ландшафте, сформированным новой наукой. Единственными оставшимся местом была субъективность.

Из этого следовало игнорирование или интерпретирование в качестве мифа сверхъестественных и чудесных заявлений традиционного христианства. Стратегия Канта была такой же как и у Рудольфа Бультмана, отца демифологизации и человека, который как никто другой ответственен за учеников католических колледжей, потерявших веру. Многие профессора богословия следуют за его теориями критицизма, которые сводят библейские свидетельства о чудесах к простым мифам, ценностям и благочестивым толкованиям.

Вот что Бультман сказал по поводу предполагаемого конфликта между наукой и верой: Научная картина мира останется с нами и отстоит свои права у любой теологии, конфликтующей с ней, какой бы внушительной та не была. Примечательно, что сама научная картина мира ньютоновской физики, принятая Кантом и Бультманом как нечто абсолютное и неизменное, сегодня практически повсеместно была отвергнута самими учеными!

Основной вопрос, которым задается Кант: Как мы можем знать истину? Ранее он придерживался ответа, данного Рационализмом, и гласящего, что мы можем познать истину интеллектом, а не чувствами и что интеллект обладает своими собственными врожденными идеями. Затем он прочитал Эмпириста Дэвида Юма, который, по словам философа: разбудил меня от догматического сна. Как и остальные Эмпиристы Юм полагал, что мы можем познать истину только чувствами и что у нас нет врожденных идей. Но допущения Юма привели его к выводам Скептицизма, отрицания того что мы в принципе можем знать истину. Кант считал недопустимым как догматизм Рационализма так и скептицизм Эмпиризма, и искал третий путь.

Такой третий путь был известен со времен Аристотеля. Им была философия Реализма, здравого смысла. По Реализму, мы можем познавать истину как чувствами так и интеллектом, если они будут должным образом работать вместе, как два лезвия ножниц. Вместо возвращения к традиционному реализму, Кант разработал совершенно новую теорию познания, которую обычно называют Идеализмом. Он называл её своей Коперниканской революцией в философии. Её простейшее название Субъективизм. Она заключается в переопределении истины как субъективной, а не объективной.

Все предшествующие Канту философы предполагали, что истина объективна. Это совпадает с тем, что мы обычно имеем виду под истиной: знание о том, что есть, соответствие мышления объективной реальности. Некоторые философы (как Рационалисты) думали, что мы можем достичь этой цели только через рассудок. РанниеЭмпиристы (как Локк) думали, что мы можем достичь её с помощью чувств. Позднейшие, скептические Эмпиристы думали, что мы в принципе не можем её достичь. Кант отрицал допущение, общее для всех соревнующихся философий, он отвергал то, что мы вообще должны достигать её, что истина означает соответствие объективной реальности. До сих пор предполагалось, что все наше знание должно соответствовать объектамно мы добьемся большего, если предположим обратное, что объекты мысли должны соответствовать нашему знанию.

Кант утверждал, что все наше знание субъективно. Что ж, это утверждение само по себе субъективно? Если да, то знание этого факта также субъективно, и так далее, и мы в итоге оказываемся сведены к бесконечному зеркальному залу. Кантовская философия является идеальной философией ада. Возможно, проклятые коллективно верят в то, что они не находятся в аду, все просто происходит в их изображении. И возможно оно так и есть; возможно, это и означает ад.

Переводчик - М. Гринзайд.

Никколо Макиавелли (1496-1527) стоял у истоков современной политической и общественной философии, его идеи привели к одной из самых радикальных революций в истории человеческой мысли. Сам философ прекрасно понимал степень своей радикальности. Как первооткрыватель нового мира, он сравнивал себя Колумбом, как предводитель нового избранного народа, призванный вывести его из подчинения моральным идеям к обетованной земле силы и прагматизма, он сравнивал себя с Моисеем.

Произведенная Макиавелли революция может быть сведена к шести пунктам.

Все предыдущие политические мыслители видели добродетель целью политической жизни. Хорошим обществом представлялось то, которое состоит из хороших людей. До Макиавелли не было никаких противоречий между личной и общественной добродетелью. После Макиавелли, политика перестала быть искусством добра, но стала искусством возможностей. И его влияние здесь трудно переоценить. Впоследствии, все крупнейшие общественные и политические мыслители (Гоббс, Локк, Руссо, Миль, Кант, Гегель, Маркс, Ницше, Дьюи) полностью отвергли добродетель как цель, сразу после того как Макиавелли опустил планку и почти все начали приветствовать новое мачтовое знамя.

Макиавелли утверждал, что традиционные нравственные императивы были подобны звездам; красивые, но слишком отдаленные, чтобы освещать наш земной путь. Вместо них нам необходимы фонари рукотворные; иными словами, достижимые цели. Мы должны отталкиваться от земли, а не от небес; от того, что люди и общества реально делают, а не от того, что они должны делать.

Сущность макиавеллевской революции заключалась в оценке идеального по действительному, вместо оценки действительного с позиции идеального. Идея для него ценна только в случае её практичности; поэтому мы можем назвать Макиавелли отцом прагматизма. Получается, что не только цель оправдывает средства, причем любые средства, которые работают, но и средства оправдывают цель, в том смысле, что стоит стремиться к цели только если существуют практический способ её достижения. Иными словами, новым summum bonnum, или наивысшим благом стал успех. (Макиавелли звучит здесь не просто как первый прагматик, но и как первый американский прагматик).