Чтение онлайн

Витражная аранжировка с подсветкой создавала дополнительный объем комнате, которой перестало хватать келейности.

Астрел был скован неловкостью, что ему, в подобных интонациях, приходилось разговаривать с отцом Аквитином, но страстной силы взгляд его преподобия вынуждал быть предельно искренним:

– Неся в себе образ Божий человек наделен правом общения с ним. А всякое общение подразумевает дискуссию. И вопрос мой не предъявление Всевышнему за нанесенный мне ущерб, а поиск тех порой незримых подсказок, без которых опоры веры гнуться.

Голос отца Аквитина сделался таким же мягким как и его лицо:

– Господь помогает вере мучимой, но не утраченной, врачуя недуги души человеческой. Всецело положись на промысел Божий и тем самым разгрузи душу свою. Ибо сказано в книге-книг: "И смерть врачует, а жизнь калечит. И неисповедим Господь в щедрых дарах своих."

Глаза Астрела сухо блеснули:

– Тогда кого корить или остановиться стоит на себе и притерпеться? Ведь ни отец мой Райкмер Сатерлан, ни его отец и мой дед Остин Сатерлан, ни прадед-основатель рода Эббат Сатерлан. Никто из них никогда не возродился обретая новое тело в кровнородственных потомках своих. Все они ушли безвозвратно. И от того дух мой ропщет и безутешен я прощаясь с сыном, без надежды на новое земное возрождение его.

Ужаленный видимым смирением и, в то же время, распознав дерзость слов Астрела, отец Аквитин усилием воли придал своему голосу спокойствие и степенность сообразно с достоинством возложенного на него сана:

– Твой грех лишь в том, что ты суеверен в страхе потерять безвозвратно. Идея очередности чуда согласно заслугам рода оскорбительна для веры. Но мало что совершается без греха в этом мире. Ибо лишь Богу ведомо где и в чем он и каков закон воздаяния. Ты, в попытке понять чудовищная ли это насмешка Господа или непостижимое сверхчеловеческое утешение, мучаешь себя не зная на кого обратить свой гнев. Все проще, когда человек чувствует жизнь, он по настоящему начинает ощущать смерть. Любить одно и понимать другое. Вроде бы вера не дает ни знаний, не прибавляет находчивости, но именно она спасает нас от подобных травм обреченности. Ибо Господь среди нас. Печать божья коснувшаяся чела вашего прадедушки и унаследованная вами по мужской линии сделала жизнь всех Сатерланов настолько осмысленной и полнокровной, что совершеннейшая из жизненных судеб для душ вашего рода найдется не скоро. Господь испытывает тех, кого возлюбил.- Внезапная легкая манера отца Аквитина подкупала.- Так мне видится. А душа человека дел своих в миру не завершившая тело новое чаще обретает,- закрыв запястьем лицо его преподобие перекрестился крестом рассекающим и заговорил вновь:- Я в суждениях прост, поскольку предположительны они и ни к чему не обязывают. Но помню я что сказано в книге-книг: "Живите по правде и душами не торгуйте." Потому каждый должен душу свою блюсти. Ведь мрут и те, кто душу занозами грязных дел изранили и в ново рождении чистоту обрести желают, и тем над стыдом своим вознестись. Господь милостив к созданиям своим. А про тебя так скажу,- отец Аквитин совсем уж по свецки открыл буфет с отбеленными кружевными салфетками и достал початую бутылку храмового вина и два бокала.- Твои упорство и воля в борьбе за сына с его смертью в одночасье потеряли противника и растерявшись заметались ища точку приложения сил, слишком уверовав в свою власть над реальностью. Положись на волю Господа и обрети свой ноль. Точку своего личного покоя с которого можно себя начинать не оставляя долгов собственной совести.

Наверное, было около одиннадцати, когда Астрел вышел по помпезным мраморным ступеням храма в явную ясную ночь, сонное затишье которой обрамляла постоянная стихия звезд. Он обладал стойким к паническим перепадам складом ума и в нем уже отбродило напряжение. После этой исповеди на Астрела снизошло странное спокойствие. Звезды над редисовыми маковками храма, крутыми скатами и островерхими башенками были такими большими, что застревали между крышами. Казалось так глубоко запрятанные терзания теперь лишились сакральности и лежали на поверхности, став легче всего остального. Тишина была лекарством, а простор толкований воодушевлял. Начав двигаться и оставаясь в состоянии внутреннего покоя Астрел направился домой походкой шествующего в пространстве человека отныне совпадающего с самим собой. Свет далеких звезд освещал ему путь как длинная красивая незаконченная фраза, суть начала которой уже потерян, а проистекающее ныне столь же важно как и желание понять смысл льющегося с небес реликтового огня.

Обильных слез минута не испачканных о мочало слов ненужных завершилась. Неподвижный, белый, будто заспиртованный стерилизующий свет лился с четырех разных точек, отражаясь в кафельном глянце стен. На Астреле, кроме маски и шапочки, был белоснежный, без единого пятнышка халат. На ногах бахилы, а на груди оливковый клеенчатый передник. Продолжая держать в себе горячий ком нежности Астрел переложил Карэла со стальной каталки на стол. Затем чучельник натянул латекс резиновых хирургических перчаток и взяв в руки пинцет и скальпель провел начальные разрезы на внутренней стороне, рук и спины. Кожа раскрылась и Астрел зафиксировал ее зажимами. Воздух постепенно наполнялся запахами химии и свежей крови. Мертвецкая походила на место работы патологоанатома.

Когда проблески зари осветили горизонт и уже гасили сияние звезд, чучельник переоделся и покинул мертвецкую. За его спиной, в венке из краколиста висел распростертый, летящий на кресте сын.

Только тень знает о хитрости все, потому что она одна никогда не попадается.

За стволами стволы и в руках, и в размноженном лесе.

По лицам фигурантов чрезвычайного розыска брели тени ветвей, а под ногами бесшумно пружинил мох. Корни деревьев переплетались в толстые тугие узлы. Безветренный жар трепетал сумеречную зыбь листвы. Шуршащие всякой нечистью перелески отступали, ища добычу попроще. Темнота, отлежавшись на дне оврагов, поднималась еще непрочными мшистыми сумерками, уводя глубину в закоулки дремучего леса. Воздух свежел. Сумерки шептались не обнадеживая и притупляя само ощущение реальности. Слабый, неустойчивый период, очень опасный для напряженного зрения.

Космодесантники шли с оглядкой, поджидая опасность со всех сторон. Вьющиеся лианы завивались как локоны и плелись почти до самой земли, цепляясь за обросшие лишайником стволы. Зеленые спирали были усыпаны пунцовыми цветами. Сверху свисала малоприятная кайма бурого мха и касалась волос. Места задавленные буйной зеленью были по настоящему непролазными и глухими.

Ранцы со спальным мешком и оружием давили как подвешенный на шею жернов. Пот заливал глаза, мышцы постанывали а подметки горели. Подмышки и спина, как намазанные жиром блины, клейко елозили под перепиливающими тело наплечными лямками и ремнями. Мышцы окаменели от долгой изнурительной ходьбы. Болело все, даже то, что не хотело и не могло болеть. В голове стучало от боя крови, а песнопение коликов в желудке способны были заглушить только шуточки Рона:

– У меня от ходьбы образовалось такое сильное плоскостопие,- его голос само издевательски вибрировал,- что отдает в глазах.

Лица космодесантников сверкали от бисеринок пота. Парс раздернул ветви и подав знак сунул между ними захватанное грязными пальцами лицо. В непроглядном лесу, среди дремучего, обметанного пуховыми мхами оврага еле слышно петлял по камушкам осколок неба, бросив отсвет нескрываемой радости на мрачные, замызганные лица товарищей.

Планирующие носилки толкали по очереди. Ослабшая пряжка на ремне ранца Парса слегка брякала в такт шагам.

Следы-это оттиски нашей жизни, подтверждающие присутствие в этом мире. Космодесантники обошли отмели стороной, превратившие землю по краю в жуткую грязь, чтобы не оставлять преследователям хорошую дорожку следов. Воздух дрожмя дрожал от прохладных струй. Ручей придавал лесу некую емкость и полноту, прикрытый подолами нижних ветвей у самой травы. Он аккумулировал свет, выплескивая тихое ровное шевеление потока на влажный галечник, в тень поросших сочной травой берегов. Спотыкаясь усталыми ногами, останавливаясь, озираясь и прислушиваясь, они отыскали кусок с отлогим сухим берегом и нависающей темнотой ветвей. Сморщенный шелк ручья струился серебряной выщебленой ртутью. Его будто насухо надраили шерстяной вихоткой.

Под ладонями прыгали солнечные блики и притопленные фляжки довольно урчали пуская пузыри. Троица проглотила солоноватые таблетки. Пустое брюхо неудовлетворенно приняло горсть фармацевтики.

– И житье и бытье, и еда и питье,- отшутился на этот счет Иллари.

Вода была вкусной и им стало значительно лучше. Парс и Иллари разделись и вошли в воду. Рон остался наблюдать за лесом. Ручей журчал захлебываясь собственным смехом. Поток был холодный и перехватывал дух.

Рон прерывисто вздохнул, наблюдая за товарищами в бусинах капающей воды. Проблески отраженного в воде света сплетались с запахами и звуками, разрывающимися в просветах трепещущей листвы. Рон чуть сжал пальцы, балансируя на грани. Все его инстинкты буквально вопили умоляя об осторожности.

Ветер порхнул, качнув тень листьев с беззвучной быстротой и невыносимостью. Резко выпрямляясь и делая прыжок из под тени ветвей запоздало сорвались в след первому, сидящие с изнанки листьев, вниз головой, нетопыри.

Рон выстрелил навскидку. Не целясь. Автоматная очередь вспорола досрочно-условную тишину, на произвол судьбы прошнуровав небо. Иллари выскочил на берег и мокрыми ногами запрыгнул в ботинки. Парс рванулся пытаясь ускользнуть и побежал вниз по ручью.

Перепончатые полотна аэродинамических профилей "Падучих висянок" внезапно выгнули лопостехвостые крыловидные оторочки тел и с клекотом исчезли, резко поменяв свое отношение к добыче.