Чтение онлайн

За то время, пока он читал, я прошелся взглядом по тексту дважды и уже рассматривал чертежик в правом нижнем углу. Несомненно и текст, и рисунок были выполнены гусиным пером.

– Что вы по этому поводу думаете? – поочередно оглядел нас Мармаров.

– То, что это ценная находка, – сомнений нет, – сказал Вольдемар, – иначе эта бумага вряд ли оказалась бы в рюкзаке с валютой.

– Может, это просто чья-то фамильная реликвия? – предположила Майя.

– Загадочка еще та… – протянул я и незаметно взглянул на часы – у меня была назначена встреча и я решал – отменить ее или на время распрощаться с друзьями?

Победила дружба. Любопытство перевесило обязательность, и я отзвонился, перенеся встречу на завтра.

Мармаров вдруг встал и вытащил из шкафа, где небольшой стопкой лежали книжицы-брошюры, одну из них. Ребята молча перечитывали «раритет», разглядывали на просвет бумагу и перешептывались.

Когда астролог расположился с книжкой за журнальным столиком, я сел рядышком на диван. Из-под левой его руки, аккуратно поддерживающей книжонку, я рассмотрел ее название: «Неподвижные звезды и их влияние». Остро отточенным карандашом он поставил едва-заметную птичку рядом с выделенным названием звезды – Денеб Лебедя – 4°46 ( Рыб .

– И что это нам дает? – обращаясь к потолку, произнес астролог. И вдруг, хлопнув себя по колену, запел-замычал вполголоса мелодию из «Птицы счастья». – Итак, что мы имеем? – уже поставленным лекторским голосом привлек всеобщее внимание астролог.

– Какую-то тайну, – встрянула Майя.

– Это карта сокровищ, – оживился Лодик, – смотрите: «…тайник меж двух колонн…» и ниже – припиской – «кладъ».

– Да тише вы, – махнул рукой Вольдемар, – дайте человеку сказать.

Усмехнувшись, магистр продолжил:

– Автор послания сходу указывает на две явные подсказки. Впрочем, начнем с исходных данных: время – 23 апреля 1830 г., и место: поселок Горячие Воды Кавказской области. От этой печки и будем плясать.

– Вы хотите сказать, что питерское направление – неактуально? – выдал очевидное Лодик.

– Наверняка клад находится недалеко от указанного поселка, – продолжил астролог, – а это…

– Это же наш Горячеводск, ныне – микрорайон Пятигорска! – выкрикнула Майя.

– Вот вам, Майя, и будет поручено посетить городской краеведческий музей, там подскажут, где хранятся архивы того времени. Задача – найти для начала следы протоиерея Василия.

– Зачем?!

– Если автор этого послания жил оседло хотя бы последние несколько лет, то вряд ли его тайник расположен в другом конце губернии. Или как там записано? Кавказской области… Непременно воспользуйтесь первой подсказкой – видите запись в верхнем правом углу?

– Да! – кивнула Майя и зачитала вслух: – «Изъято из архива церкви Скорбящей Божией Матери 12.06.1841 г.». Где же такая церковь, интересно? И кем изъято?

– Тем, кто пытался спустя… э-э… одиннадцать лет разгадать этот ребус.

– А где тут вторая подсказка ?

– Смотрите, в самом низу страницы то ли рисунок, то ли чертеж.

– Летательного аппарата!.. – вырвалось у Майи, но она тут же шлепнула себя по губам. Ее конфуз никто не заметил.

– Скорее, графическое изображение птицы. Обратите внимание – рисунок сделан теми же чернилами, что и надпись 1841 года…

Неизвестная рукопись Лермонтова?

– Итак, Майя, вот вам и второе направление поисков – просмотрите газеты, листки, книги регистраций, какого рода люд проживал здесь, в 1841 году, исключая аборигенов. Военные, лекари, купцы. Не забудьте разузнать об указанной церкви – не факт, что она находится на КМВ…

– Постойте, это же год гибели Лермонтова! – неожиданно встрял Вольдемар. – Он жил здесь два месяца до дуэли – где-то с мая 1841 года…

Повисла минутная пауза. Все вновь кинулись рассматривать слегка изломанный почерк.

– Михаил Юрьевич часто делал зарисовки-иллюстрации к своим произведениям.

– В домике-музее поэта, есть даже одна его картина маслом. Так и называется – «Пятигорск». К сожалению, копия, – вздохнула Майя.

– Вы, Майя, сами определили третье свое задание – в лермонтовском музее наверняка отыщется образец почерка поэта. Конечно, это фантастическое предположение, но… Чтобы отсеять зерна от плевел, в музей поэта отправляйтесь в первую очередь… Следующей точкой отсчета возьмем неведомого хозяина рюкзачка, туго набитого долларами.

– Да! – вклинился Лодя. – Еще я заметил корочки загранпаспорта, лежащего сверху.

– Эврика! – перебил его Вольдемар. – Владелец рюкзака сам нашел клад – отсюда и его доллары!

– Ага, современные доллары в заначке девятнадцатого века! Вот балда! – рассмеялась Майя.

– Не цепляйся к словам, малявка! Клад он мог обменять на валюту, а мы тут сидим голову ломаем.

– Конечно, мог, – согласился Мармаров. – Но забрав весь клад, вы бы оставили этот листок?

– Оставил бы. На память. Внукам бы потом показывал…

– Я тоже поместил бы в рамочку и повесил над письменным столом. Но! Тут другая ситуация. Владелец рюкзака явно собирался дать деру. Скорее всего, у него не было времени забрать все, что дорого сердцу. А листок положить не забыл . Я все же склоняюсь к мысли, что этот листок для него был ценен в материальном плане.

– Майя, не теряй время, – поторопил ее Вольдемар, лелеющий свою фантастическую версию о причастности великого поэта к этой находке. – Давай дуй в домик Лермонтова, пока не закрылся, сличи почерк. Если похож, то тайна листка наполовину разгадана – автограф поэта сам по себе весьма раритетный лот на том же Сотби!

Майя с готовностью вскочила и протянула руку к листку.

– Э-э, нет, – произнес Мармаров. – Для этого сойдет и копия. – Он поднялся и вышел в малую гостиную, возвратясь через минуту с копией старинной рукописи.

– У вас здесь и ксерокс имеется?! – поразился Лодик.

– Апартаменты класса люкс, – ответил я за Мармарова.

Когда за Майей закрылась дверь, Мармаров вновь стал вчитываться в текст находки, поминутно заглядывая в свою брошюру.

– Думаете, здесь задействована астрология? – поинтересовался я.

Под созвездием Лебедя

– Астрология задействована везде, где живет и дышит человек. Вы все, к примеру, упустили из внимания первую фразу послания: «Лишь посвященному, кто рожден под Северным Крестом, откроется тайный код Повелителя Времени…»

– Это звезда? – предположил я, глядя на брошюру, в которую заглядывал Мармаров.

– Созвездие.

– Я слышал о необычайно ярком созвездии Южный Крест, – встрял Вольдемар.

– Северный Крест – так в древние времена называли созвездие Лебедя. Самая яркая звезда – Денеб, расположена в пятом градусе Рыб.

– Жаль, что среди нас нет Рыб! – удрученно сказал Лодик.

– Да уж, – тяжело вздохнул Мармаров, – безграмотность дикая…

Оба друга прыснули. Не удержался от улыбки и я.

– Как можно что-то утверждать, не зная азы?! – повысил голос магистр. – Я прекрасно помню ваши натальные карты. И у меня, и у каждого из вас в пятом градусе Рыб или значимый куспид, или планета.

«Что-то в последние месяцы случайности идут косяком, да еще под реющим флагом закономерности», – подумал я.

– У Лодика там расположен зенит, – продолжил магистр. – У меня Юпитер, у Вольдемара – Меркурий.

– А что это значит? – встрепенулся Вольдемар.

– Это значит, что генератором идей в нашей команде вполне можешь быть ты.

– Стало быть, моя версия о причастности Лермонтова к этой находке не пустышка?!

– Версия есть версия. В 1841 году в этих местах жили еще тысячи людей. Мы просто дождемся Майю, а выводы оставим на потом. И постараемся расшифровать явные подсказки автора послания. На мой взгляд, созвездие Лебедя не случайно обозначено другим, менее распространенным его названием – Северный Крест. Читаем дальше: «Поможет отыскать заветное место Зевс, летящий к Леде». Кто увидел здесь подсказку? Ну!.. Яснее ведь не скажешь! – В этот момент Мармаров сам напоминал Зевса: взгляд горит, молнии из-под бровей сверкают…

– Это ж мифология, – промямлил Лодик. – Я в ней не силен.

– А в произведениях искусства?! – повысил голос магистр.

– Зевс летел к Леде, превратившись… в Лебедя, – растерянно произнес Вольдемар, второй раз за вечер оправдывая свой новый статус вдохновителя идей.

– Именно! Автор вторично указывает нам на Лебедя. Именно это понял некто в 1841 году, пририсовав в нижнем правом углу созвездие в виде птицы.

Мармаров раскрыл звездный атлас, где всю страницу занимало созвездие Лебедя (Северный Крест), один к одному повторяя рисунок современника Лермонтова.

– Раз Майя пойдет по местным музеям, пусть выпишет все географические названия со словом «лебедь». Может, это какое-то местное озеро, где современники поэта кормили лебедей…

Но Вольдемар жестко отрезал:

– Нет тут озер, гор и поселков с таким названием. Разве что, – запнулся он, – Белый Лебедь…

– Не чуди! – оборвал его я, поняв, что он сгоряча брякнул экзотическое название местной тюрьмы. – Выброси из головы все, что не относится к девятнадцатому веку. Ясно?

Вольдемар насупился.

– Пока ничего не ясно, – пожал плечами Лодик.

– Зато я знаю, с чего начну я, – вновь почувствовал себя форвардом Вольдемар. – Читайте: «…узришь с высоты птичьего полета». В начале девятнадцатого века это могли быть только вершины гор. Начну с Машука, где телебашня, – объяснил он Лоде. – Кто со мной?

– И какого лебедя там мы будем искать? – отозвался его тезка.

– Белого и непорочного, – уже зло огрызнулся Вольдемар. – Ну ты и Балда Иванович! С вершины будем высматривать все то, что сверху своими очертаниями напоминает птицу.

– Бред! Ты ж меня водил на обзорную площадку – ничего похожего мы не видели. Стало быть, откуда автор послания мог знать, что видно с высоты птичьего полета? – иезуитским тоном бросил Лодик. – На самолетах и прочих летательных аппаратах тогда не летали.

– Хороший вопрос, – кивнул Мармаров.

– От строителей или архитекторов, к примеру, – пожал плечами Вольдемар. – Именно двадцатые годы девятнадцатого века обозначены в нынешних путеводителях как время первого строительного бума Кавминвод. Даже Пушкин, кажется, в 1829 году восхищенно отзывался о разительных переменах на Горячих Водах.

– Может, мы, поторопились, послав Майю в музей? – улыбнулся Мармаров.

– Это у нас знает каждый школьник, – смутился Вольдемар.

– Вольдемар нас верно подвел к резюме о строителях – раз был строительный бум, значит, у специалистов были и подробные панорамные карты местности. Стало быть, автор письма – протоиерей Василий имел неких строителей в друзьях, соседях, знакомых. Это подтверждает и фраза из послания: «Камень – в срединной точке свода рукотворной пещеры». Ру-ко-твор-ной!

– Вольдемар, – уже вклинился я, – поручи сестре выписать данные о всех местных стройках лет за пять-семь до 1830 года, может, так всплывет и наша рукотворная пещера?

– Ох, а не широк ли невод? – усмехнулся Лодик.

– Широк-широк, батенька, – нарочито картавя, спаясничал Вольдемар. – Но рыбка-то золотая!

– Правильно излагаешь, мыслитель. Абрис задач всем, надеюсь, понятен? – закруглил наш брейн-ринг магистр. – Встретимся через день. Думаю, к одиннадцати часам в самый раз.

У порога Вольдемар обернулся: – Михаил Данилович! Вы говорили мне и Лоде, что у вас к нам пара вопросов.

Мармаров непонимающе хлопал глазами, опираясь на косяк входной двери.

– Еще до находки карты сокровищ, – уточнил Вольдемар.

– А-а, да-да-да, – протянул магистр, глянув на преобразившегося Лодика: в глазах азарт, нетерпение, дай волю, он и до потолка подпрыгнет на радостях. – Теперь это пустое – вопросы отпали сами по себе.

Хлябин

– Осторожно! Двери закрываются… Искаженный динамиком бесполый голос вырвал его из дремы. Хлябин нервно заозирался. В его вагон вошли лишь две пожилые, знакомые лицом тетки, каждая с тяжелой клеенчатой сумкой – везут на продажу утреннее молоко, сыр да яйца. В курортном Пятигорске – товар ходовой.

Да-а… Нервы ни к черту. Недаром рейтинг неприятностей возглавляют глаголы: ждать и догонять . Догонять он давно перестал – отдогонялся. На его долю теперь выпало бремя ждать . Три недели назад Хлябина предупредили, что дни его сочтены. Увы, это была не шутка. Тому типу было не до смеха – это он знал твердо.

Дней десять он просидел взаперти на больничном. Втайне от жены и сына (незачем расстраивать раньше времени) оформил завещание. От страха и паники у него действительно повысилось давление, проявились было симптомы диабета. Но анализы, обследования и прочая околобольничная хренотень оказались в норме. Пришлось выйти на работу. И озираться. И ждать. Кирпича ли на голову, наезда ли из-за угла, наемного ли киллера?.. И даже утомиться от этого ожидания. Скорей бы уж, что ли…

Привычно провожая взглядом полустанок со старинным названием «Змейка», он вяло подумал: а неплохой себе памятник воздвиг Яковенко. Еще при жизни! В далекую студенческую пору Хлябин сдавал ему «архитектуру». Всегда на «отлично». Подавал, как говорили прежде, большие надежды. Да-а. Когда это было-то… Повезло Яковенко и в том, что в эйфории застойного времени не снесли спроектированные им игрушечно-изящные здания промежуточных станций на линии «Минеральные Воды – Кисловодск». Как произошло в те времена со старинным, еще дореволюционной постройки, Пятигорским вокзалом. Ныне – коробка коробкой. Стекло. Бетон. Шаблон.

На протесты Хлябина, в те времена – главного специалиста Управления градостроительства и архитектуры Пятигорска, даже ухом не повели. Зато тут же состряпали приказик о переводе его в соседний городок Ессентуки. На ту же должность. С той же зарплатой. И дорога от дома в пригороде Минеральных Вод та же – электричкой. Лишь на двадцать пять минут дольше. Практически незаметно. Привык.

Вновь накатила дремота – сказывалась не первая бессонная ночь.

…Скоростной электричкой бегут года. Веселые пейзажи за окном сменяются унылыми, блеклые – радужными. Бежит жизнь, торопится. Скорей, еще скорей! Вот на подходе и первая узловая станция – Тридцатилетие. Фанфары. Духовой оркестр. Судьба вручает билет в купе. Чао, плацкарт! Чао, веселая убогость, смачные анекдоты, теплое пиво…

Глядь, и соседи подобрались путевые. Незаметно, за продуманными тостами, двигаются деловые проекты и так же незаметно пролетают полустанками: 31, 32, 33, 34, 35… Оп! Уже 36. Эй, проводник! Ау! Когда ж промелькнул возраст Христа? На рассвете? Почему ж не разбудил, мать твою!..

Начинает грызть червь сомнения – туда ли еду? Тем ли экспрессом?.. Но тут раздается скрежет тормозов. За окном – вторая узловая – 40! И – торжественно-суетливый переход в следующий вагон, уже в «СВ». Не успел – ни выйти, ни размяться, ни оглядеться. Зато в соседнем купе с комфортом устроена жена с малышом. Батюшки-светы! «Малышу»-то уже скоро пятнадцать! Совсем же недавно…

Меняются раз за разом попутчики по купе. Но все как один – люди солидные. Тихо шелестят деловые бумаги. Подписываешь, почти не глядя, – свои ж люди, сочтемся! Стреляет пробками шампанское, растекаются по блюдечкам икорочка черная да икорочка красная, щиплет язык лимончик.

Но все чаще ностальгией сочатся воспоминания о тихоходном речном пароме «Детство». Впереди – широкие горизонты, а на палубе – тягомотная, как казалось, рутина. Улиткой ползет паром из первой четверти во вторую, затем в третью и, наконец-то в четвертую. И – ур-р-ра-а! Остановка на целых три месяца. Да здравствуют летние каникулы! Впереди-целая жизнь!.. С десяток отдельных летних жизней, каждая из них не похожа на другую, и ты сам в каждой из них – немножко другой: порой незнакомый, порой ущербный, порой по-щенячьи счастливый, но всегда растущий – и в смысле грифельных отметок на косяке двери, и во всех других смыслах тоже. Затем снова на паром – отсчитывать с настроением рекрута положенные четверти: первая, вторая… Уже и берег выпускного бала на горизонте. А там, за этим высоким берегом, раскинулось бескрайнее синее море желаний и возможностей. Но до него еще долгих, чрезвычайно долгих четыре года…

Сейчас же все, почти все уже в прошлом. Эх, с нынешним бы опытом да на тот чудесный паромчик. Сперва хорошо бы облазить все его закоулочки, во-вторых… Чего душу травить! Свои главные ошибки юности он знает – обман зрения и нетерпение.

Синее море заветных желаний вдруг отодвинулось до кромки горизонта. Надежда шептала: нужен «скорый-экспресс». У кого были билеты – тут же умчались, наскоро попрощавшись с однокашниками. Кто-то, не торопясь, решил остаться на том же пароме. Худо-бедно, но лет через пятнадцать река жизни сама впадет прямо в море. Он выбрал электричку – не чета экспрессу, но все равно скорость с паромом несоизмеримая.

…Да уж, оглянуться не успел, а уже за поворотом сорок пять… Эй! Проводник! А остановка?! Смотри-ка, промчались мимо… В поисках запропастившегося проводника (небось, где-то отсыпается, пьянь) успеваешь лишь очумело считать мелькающие за ночным окном светящиеся вывески: 46, 47, 48, 49… И невдомек, что после сорока пяти «скорый» противопоказан: взбесится либо поезд, либо человек. Эх, надо бы сойти раньше! Но одергивали «друзья»: синее море, мечты юности – пустая романтика! Без карьеры, без состояния – ты ноль… Пилила и жена: кому ты со своей лысиной нужен, сиди уж рядом и молчи в тряпочку. И теща: с кого сыну-то пример брать, зигзаги оставь молодым. А так хотелось «зигзага»: тянуло дернуть стоп-кран и свернуть навстречу синему морю, идти-ползти, и… будь что будет.

Он все же выпрыгнул. Когда поезд слегка затормозил на неизвестном полустанке «Шанс» – в нескольких километрах от пятидесятилетия . Шанс оказался липой, потемкинским деревянным щитом, крикливо разукрашенным для таких вот горе-прыгунов. Что называется, приехали!

Вместо синего моря – свинцовая гладь реки. Вместо соленого свежего ветра – запах тины и запустения. Едва различимый плеск воды. Лодка! И некто в ней неспешно подгребает к болотистому берегу.

– Переправишь? – кричит он.

– Отчего не переправить. Это моя работа. Залазь!

– А море?

– Море давно уж высохло… Здесь только эта река. Ты готов?

Уже оказавшись в лодке, он с интересом рассмотрел нездешнего вида переправщика с библейскими глазами, гордым профилем и печатью скорби на челе.

«Это же Харон!» – с ужасом осознал он, и в тот же миг лодку тряхнуло.

– …Станция «Ессентуки», – продребезжал механический голос, и состав, еще раз дернувшись, остановился. На перроне у еще закрытых дверей электрички толпился народ. И в самом вагоне, по обе его стороны, построились на выход пассажиры. Хлябин, притиснутый к дедку с засаленными волосами, старательно отворачивал лицо. Его подпирали сзади какие-то студенты.

– Осторожно, двери закрываются… – пригрозил механический голос под медленно разъезжающиеся в стороны створки. Люди с перрона ринулись внутрь, не выпустив выходящих. Затор. Натиск. Еще один…

Хлябин, зажатый в тиски с двух сторон, вдруг почувствовал, как карман плаща оттянулся чем-то тяжелым. Еще мгновение, и энергия спешащих на выход выплюнула их на платформу. Хлябин оттопырил карман и похолодел от ужаса: внутри лежал подкинутый кем-то будильник.

«Вот и все. Приехали!» – понял он и застыл соляным столбом на опустевшем перроне.

Электричка медленно проплывала мимо. Боковым зрением он заметил в тамбуре знакомый приплюснутый нос и недобрый взгляд.

«Есть еще, как минимум, минута, – вдруг дернулась мысль. – Иначе бомбой разнесло бы и вагон, и самого убийцу…» А Хлябин знал твердо, что тот, кто его приговорил , не камикадзе.

С величайшей осторожностью Хлябин стянул с себя плащ и, зажмурившись, швырнул его на другой, свободный от составов, путь.

Мгновение спустя он спрыгнул с другой стороны платформы на рельсы, по которым в сторону Кисловодска уходил его электропоезд.

Вольдемар

Урча и отплевываясь застоявшимися лужами, забуксовала под окнами мусорка. Ударили в набат стенки сменяющихся баков. Визжа на развороте, затрезвонил утреню первый трамвай: готовый аудиоряд к фильму «Грани Апокалипсиса»; причина инфаркта заблудившегося «пришельца» из позапрошлых веков; повод окончательно вынырнуть из сна – для нашего современника (надежней обычного будильника, проверено).

Но вчера я подстраховался. Ожидаемая спросонья трель разлилась ровно в шесть, нечаянно слившись в какофоническом экстазе с включившейся автозащитой «семерки», ночующей под нашими окнами. Солидарно забибикали автомобили, пугая спешащих к электричкам служащих. Вместо птиц на разные лады запели-заверещали сотовые. С новым утром, майское Пятигорье! Па-а-дъ-ем!

Двадцати минут хватило на сборы с лихвой. Отцовский полевой бинокль, набор разноцветных ручек и плоский отрывной блокнот на плотной картонной основе я положил в свою спортивную сумку еще вечером. Завтракать не хотелось – перекушу на пленэре. А тут подкатила и молочница – теть Дуся из Иноземцево. Вовремя! Наша двенадцатиэтажка – ее постоянный объект сбыта. Пластиковая бутылка еще теплого, часом раньше надоенного молока, свободно уместилась в сумке – поверх приготовленных загодя бутербродов с сыром-луком и парой кисловодских огурчиков их парников. Завтрак на траве практически в черте города-парка – такое в наши дни возможно разве что в раю.

Родичи уже встали.

– А Майя? – спросил я у матушки.

– Спит еще. Вчера ж в первом часу легли…

Конечно, пусть сестренка выспится. Вчера она была «гвоздем» кухонных посиделок. Попала-таки в Домик-музей Лермонтова до закрытия. И сразу нарыла две новости: церковь Скорбящей Божией Матери – первый храм… на Горячих Водах, построен в 1829 году… Именно там исповедовался Лермонтов! И второе – Майя успела сличить почерк поэта с заметками в уголке таинственного послания. Надпись была сделана похожим, очень похожим почерком. Совпадение по времени вскружило ей голову уверенностью: нашу находку держал в руках, читал и исследовал сам Михаил Юрьевич, двадцатишестилетний Мишель – за месяц до трагической дуэли.

Отзвонились сразу Мармарову. Он не был столь категоричен. И поручил Лодику связаться через музей с лермонтоведами, предоставив экспертам отпечатанный на ксероксе уголок с вероятным автографом поэта (без послания протоирея Василия, естественно). Для специалистов-почерковедов – более чем достаточно.

А Майе предстоит весь день копаться в архивной пыли краеведческого музея. Так что спите-спите, мальчики и девочки: вам предстоит долгая и кропотливая, а главное – коллективная работа. Я пойду иным путем. Своим. Недаром я рожден с Меркурием под таинственной звездой Денеб созвездия Северный Крест.

Меркурий, усиливающий, по словам Мармарова, мое творческое воображение, интуицию и «пробуждающий способности к ясновидению и предчувствиям», влек меня к смотровой площадке Машука (996 метров над уровнем моря). И ноги сумели привести меня к вершине всего за полтора часа!

Обзорная площадка вершины Машука в диаметре метров триста. В центре – телебашня, сбоку приютилась верхняя станция канатки. Минут десять спустя я выбрал удобное место обзора, ориентированное на памятные со школьных лет лермонтовские строки:

На запад пятиглавый Бешту синеет, как последняя туча рассеянной бури… А по краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом…

В таинственном послании протоирея Василия упоминается «пятиглавый дракон» , который охраняет искомую рукотворную пещеру. Сто пудов речь идет о Бештау: гора испещрена рукотворными пещерами-штольнями вдоль и поперек, как головка голландского сыра. Уже не секрет, что в середине прошлого века там добывали урановую руду.

Вопрос из разряда «Что? Где? Когда?»: как, в продырявленном горном массиве, диаметром эдак километров в двадцать, найти ту самую рукотворную пещеру ?

Поделить на квадраты и… Нет, так и до пенсии можно искать. Нужен точный ориентир-объект, очертаниями похожий на мифического Лебедя.

Я отложил бинокль – рассматривать ледники Эльбруса да цепь Кавказского горного хребта удовольствие неописуемое, но сегодня я здесь не для удовольствий. Интуиция мне подсказывала, что ориентир должен быть заметен невооруженным глазом.

Настала пора подкрепиться. Я разложил на прозрачном пластике бутерброды и овощи, отпил из горлышка молока… Вот слева, вдали – пологая линия Золотого Кургана. Ниже, почти подо мной, словно ласточкино гнездо, прилепилось к отрогу Машука кафе «Панорама». Правее, в затылок друг другу, встали два холма-близнеца – Юца и Джуца. Меж ними, почти до самого горизонта, нарезаны неровными ломтиками распаханные поля. Внизу широким дружеским объятием приложился к Машуку Пятигорск. Накидкой свободного покроя, слегка на отлете, расположился на саженых плечах города – Горячеводск; искрящимся квадратиком, как барсетка денди, сверкает оцинкованными крышами микрорайон Сельхозтехника. А если взглянуть в бинокль, то слева можно рассмотреть даже Ессентуки. И… ничего похожего на очертания Лебедя… Справа полный обзор исполина Бештау загораживает канатка. Что ж, обойдем…

Вот и он – величественный Бештау, во всей красе. Отсюда действительно напоминает дракона. А из моего окна смотрится царской короной. Ух, оборотень! Все здесь, сверху, видится иным. Гора Шелудивая, напоминающая формой египетскую пирамиду, кажется отсюда моськой, хватающей за лапы гиганта-дракона. На деле же Шелудивая отстоит от Бештау километров на пять-шесть. Да и по размерам скорее тянет на дога, которому нет никакого дела до других.

Справа от Бештау расположились закадычные подружки: Железная и Развалка. Вооруженный окулярами бинокля, разглядываю утопающие в зелени белокаменные фрагменты Железноводска. Чуть поодаль, еще правее, пружиной скрутила упругие кольца гора Змейка…

В нос попала мошка, и я чихнул…

«Правильно! – по детской привычке поддакнул я чиху.

– Правильно!!! – вдруг эхом вырвалось на свободу озарение: – Змейка!» Одна из слагаемых головоломки: птица с головой змеи . Я вытащил из кармана ксерокопированное послание и уставился в чертеж в уголке странницы. Та-а-к, если пляшем от головы, то ниже по прямой – гора Развалка… Вот и «шея» вырисовывается. Еще ниже – гора Железная – сердце птицы. Левое крыло отсюда не просматривается. Ладно, пока оставим. Справа – Бештау, от него воображаемая линия «крыла» упирается… в меня! То есть в Машук – в обведенную точку рисунка с припиской… «кладъ».

Клад, рукотворная пещера – на Машуке?! Слишком просто… Тем более не видно из обзорной точки «левое крыло». Я схватил бинокль и навел резкость. Мат в три хода! Загадка решена… Левое крыло Лебедя легко проецировалось на две едва различимые с этой точки обзора горы – Верблюд и Бык. А вот и «хвост» – разумеется, гора Шелудивая. Просто, как дважды два. Взгляд мой был словно примагничен к впечатляющей композиции гор-лакколитов с такими говорящими названиями, овеянными древними легендами, и между тем так трепетно хранящих доверенные им тайны. И вот одна из них практически разгадана. Мгновенно проявились ключевые слова: Машук, рукотворная пещера и, возможно, Лермонтов … Сработал ассоциативный ряд и с языка вдруг сорвалось: Грот Лермонтова – фишка местных достопримечательностей на склоне Машука, чуть ниже энергетического лейбла Пятигорска – Эоловой арфы.

Я тут же схватил мобильник. Лодик откликнулся сразу.

– Братан! Братуха! Нашел! Я на-ше-о-ол!!

Я не стал ничего объяснять до Грота, проще было назначить встречу у санатория «Родник», расположенного тут же, на склоне Машука. Дорогу к фешенебельному «Роднику» укажет не только местный, но и любой курортник с трехдневным стажем отдыхающего. Короче, не маленький, найдет. Канатка уж с полчаса как открылась, и я едва успел в отходящий вагончик. Через полчаса мы встретились с Лодей у условленного места, откуда минут двадцать прогулочным шагом до таинственного Грота, увековеченного Михаилом Юрьевичем в «Герое нашего времени».

По пути я поведал другу о своем озарении. Сунул под нос мои карандашные наброски-каракули, из которых последовательно проступали контуры летящей птицы, напоминающие линии, начертанные в 1841 году в уголке таинственного послания . Птицы – с головой змеи (гора Змейка) и шелудивым хвостом (гора Шелудивая). С правого ее крыла каплей стекла надпись «кладъ», жирно обведенная мной красным фломастером.