Ставление города у Красного Яра
Шрифт:
…Открыл Федька глаза от здорового тумака в бок. Над ним стоял десятник Роман Яковлев и скалил зубы: «Царствие небесное проспишь».
На восходной стороне уже занимался малиновый пожар. В стане казачьем шум, гомон, утренняя побудка. Пролетела ночь.
«Ишь ты! Не знай, как и заснул», — подумал Федька, вскакивая на ноги. Руки и ноги у него болели еще больше, чем вчера, от бревен клятых. Оголил Федька плечо — так полоса от веревки и отпечаталась, не сходит. Натерла веревка плечо, хоть и подкладывал под нее Федька тряпье разное.
И опять засновали по речной гальке прибрежной казаки. Опять, ровно дятлы, топоры застучали. И опять пот солеными ручьями покатился, слепя глаза.
Усердно работали казаки. Но нет-нет да распрямится иной казак, утрет наскоро пот рукавом и тревожно глянет по сторонам: не движется ли опасность какая? Воровское, разбойное дело — это в один миг учинить можно. Осмотрится казак, кинет взгляд на пищаль — тут, поблизости лежит на чистой тряпице, и сабля с опояской рядом в ножнах — и опять за топор или тесло, или веревку — бревно с воды волочь.
Разбой учинился вдруг.
Упершись в каменье мокрое, которое упору совсем мало давало — все под ногами расползалось, — тужась, Федька тащил из воды бревно, уж которое — и счет потерял. «Сам управлюсь», — зло думал он, раз за разом дергая веревку.
А в голове уже шумело с натуги и от жары, и опричь того шуму ничего иного Федька и не слышал. «Сам управлюсь, сам управлюсь», — ровно кто твердил ему над ухом. И только когда уже совсем обессилел и хотел пасть рядом с бревном, все же вытащенным, как услышал другой шум. Так в уши и ударило. Федька услыхал раскат пищального выстрела и разноголосые тревожные крики.
В три, почитай, саженных прыжка очутился Федька у своей пищали. И только когда ухватил ее и саблю — огляделся.
— Чего стоишь! — крикнул откуда-то сбоку Афонька и промелькнул мимо Федьки, чуть не сшибив его с ног. Федька за ним.
Вон они где! С заходной стороны, от близкого лесу быстро надвигались татары. И встречь им к засеку, из лесин разных и веток сложенному, бежали казаки с пищалями, саблями, копьями. А кто и так, как был, — с топором да с багром…
Задыхаясь, припал Федька к засеку. Просунул меж ветвей пищаль, приложился к ложу. Дуло ходуном ходило, плясало, ровно пьяное. Руки с оторопи и от бегу, и от натуги, как бревно выволакивал, дрожали. Никак дрожь не унять, чтобы целиться можно было. А те — все ближе и ближе.
Вжал Федька что есть силы приклад в плечо и вздрогнул: кто-то над самым ухом ударил из рушницы [27] . Федьку окутало едким сизым дымом. Обернулся — Афонька. Уже новый заряд ладится в дымящий ствол всунуть.
— Ну, чо, Федька! Чо не стреляшь-то? Порох-то сух ли? Не подмочил? — тяжело дыша и горя лицом, торопливо спрашивал он, загоняя в ствол заряд и не глядя на Федьку, — все смотрел через засек.
— Не, не подмочил, — ответил Федька и опять стал глядеть через засек. Дрожь в руках прошла.
27
Рушница — то же, что и пищаль, ручное огнестрельное оружие в отличие от большой крепостной пищали или маленькой пушки.
Много темных точек накатывалось на засек. Были там и пешие, и конные. Шум стоял великий. Не идут басурманы в бой без крику. «Ы-ы-ы-а-а-а», — визжат по-дикому.
— Ы-ы-ы, — заревел встреч им Федька.
Супостаты уже видны были хорошо. Видать было, как блестели на них куяки [28] и шеломы. «Ну ино ничо. Пуля вам не стрела, черти поганые. И куяк пробьет, и до сердца достанет. Будете тогда слово нарушать, что давали нам, — не ходить войной на острог».
28
Куяк — наборные латы из металлических кованых пластин, нашитых на ткань.
Часто-часто захлопали выстрелы. Федька заспешил. «Затянет все дымом пороховым и не взвидишь ничего, куда стрелять-то», — подумал он и стал целить.
Пищаль сильно ударила его в плечо и в щеку, даже скулу заломило. Но тот, в кого Федька метил, упал на спину и сразу, повернувшись на брюхо, стал уползать назад, волоча по земле ногу. И еще несколько качинцев на земле лежали пораненные.
Вражьи качинские ратники приостановились, припали кто где, укрылись за деревьями. Густо стрелы полетели. Около Федьки, совсем рядом, свистнуло: твинь-твинь. Глянул вбок — стрела в лесине дрожит. Федька стал пищаль заряжать. Опять близ стрела прошелестела и еще две потом. Одна взошла в землю перед самым засеком, а другие опять где-то сбоку тюкнулись: тюк, тюк — будто кто клювом по стволу стукнул.
Пищали хлопали не переставая. Уж почти от дыму ничего видать не было. Федька опять бахнул, нацелившись, и опять попал.
— В сабли, казачки, в сабли, — донеслось до Федьки.
— А ну, хоробра дружина! — гикнул где-то невдалеке от Федьки десятник Роман Яковлев. Федька ухватился за рукоять сабли.
Раз — и Федька уже наверху засека. Афонька тут же, рядом, с копьем, а саблю в зубах зажал. Сощурился — куда ловчее прыгнуть. Да что там выглядывать. Прыгай!
— Вперед, казачки, бери их на саблю, православные!
— И-эх! — уставил Афонька копье в землю, оперся на него, оттолкнулся и прыгнул далеко вперед. Федька кубарем сверху — за ним.
— Уходят, уходят! — зычно кричал атаман Иван Кольцов. — А ну следом в угон, в угон! Секи их, секи, чтоб повадно не было государев острог зорить!
Федька рванулся. Он бежал легко. Вон того от своих отсечь. Напереймы ему. На наших казаков нагнать. Кто-то опередил Федьку. Схлестнулсь две сабли, искры высекли. Еще раз вверх взметнулись. Упредил вражий сын нашего. Ухватился казак левой рукой за посеченную правую, повалился на бок. А Федька уже тут. Сбил колпак с головы вражеской. А потом по этой голове — хлесть булатом. Упал мешком татарин и крикнуть не успел. А Федька уже дальше бежит. Где Афонька, где иные, черт-те чо, не поймешь ничо!
Малое время бой занял. Качинские татары, увидя, как многих их мужиков побили, вспять повернули — не могли они супротив огненного боя устоять. Сейчас не с руки их было догонять, и воевода повелел, чтобы все назад ворочались.
— Поранили наших двух — Никиту Долгого да Селиверстку, — рассказывал Афонька, когда после боя они встретились с Федькой у острога, куда было приказано всем казакам собираться.
— Зато мы многих качинских ратных мужиков побили.
— Да ить дурные они. И ведомо им, что огненный бой у нас, и опять же многолюдство, ан полезли.
— И ты бы полез, кабы к тебе на землю чужой кто пришел, — сказал подошедший Севостьянко Самсонов.
Рубаха на нем была порвана от ворота до пупа, голова тряпицей холщовой повязана.
— Полез бы, полез бы, — передразнил его Федька.
— Если бы то на земли наши, дедовы да отцовы пришли, как вот ляхи и свей на Москву находили. Батю мово тогда в смуту литовские люди убили, и я тогда в полк ко князю Лыкову ушел. Ходил с ним на свеев под Вологду и под Каргополь. А потом, во 125-м годе, гулящим делом за Камень ушел. А тут иная стать.