Чтение онлайн

Были и другие источники. Один из них, недалеко от озера, с неестественно голубой водой, Ирма и ее татуированные «соработницы» навещали каждый вечер после пробежки.

Да, пробежки, потому что степняки не давали рабочим татуированным рабыням ни минуты праздности, заставляя постоянно тяжело трудиться. До полудня на голодный желудок они вращали тяжелые каменные катки, которые мяли в кашицу озерную осоку. Из этой осоки делалась бумага, которую высоко ценили купцы — она обладала удивительной прочностью и белизной. Бумага, наряду с рабами, была важным экспортным товаром Степи. Халифатские купцы охотно возили ее и в Халифаты и в Империю.

Когда ошейник Ирмы впервые пристегнули к рычагу, они вращали каток втроем. Ирма была самой крайней — усилие было чуть меньше, зато приходилось на каждый круг делать чуть больше шагов. Через две руки дней каждый каток вращали уже лишь две рабыни. И уже несколько последних дней — Ирма сбилась со счета — все шесть катков под рабочим навесом рабыни вращали в одиночку.

В полдень им давали еду — безвкусную серую кашу, которая была основной пищей рабов с первого дня плена и большую кружку освежающего напитка, который по вкусу был похож на сыворотку, снятую со створоженного молока. Но даже на время еды их сажали настолько далеко друг от друга, что рабыни не могли обменяться и словом.

После полудня начиналась иная «работа». Рабыням наполняли лоно костяными шариками и заставляли удерживать в себе. Первый раз это делали охранники, грубо загнув рабыню, потом позволяли делать самим. В виде милости отстегивали на это время кляп, чтоб рабыня могла смочить шарик слюной.

Удерживать сначала стоя, потом в приседе, потом в ходьбе на корточках. За выпавший шарик наказывали. Зато когда у рабыни подкашивались ноги от судороги оргазма ей, напротив, давали воды или лакомства, позволяли отдохнуть. С тех пор, как рабыни работали в одиночку, шарики находились в них постоянно, а «работа» после обеда становилась все изощрённее. Зато и валились с ног рабыни все чаще и чаще…

Когда солнце спускалось к горизонту, их обували в кожаные мокасины с ремешками и начиналась «пробежка» — женщин пристегивали ошейником к древку пики, лежащей на спинах двух лошадей, и рабыня вынуждена была бежать до изнеможения. На обратном пути их как раз и приводили к голубому источнику, где позволяли обмыться и отдохнуть в теплой воде. Источник, видимо, обладал некой целительной силой — небольшое время в нем возвращало силы, царапины и ссадины затягивались на глазах, татуировки приживались за день.

В лагерь возвращались шагом, обычно уже в темноте. Ирму вели сразу в мужской шатер клана ее хозяина. То, что там происходило, трудно было назвать одним словом. Наверное, это было какое-то представление для членов клана и гостей.

Сначала рабыню неторопливо и замысловато привязывали или подвешивали к сложной деревянной раме, используя для этого то цветные шелковые шнуры, то грубые волосяные веревки. Яркий ковер с причудливым рисунком, на котором все это происходило, всегда был ярко освещен, остальная часть шатра тонула в комфортной полумгле. Представление шло под заунывную вибрирующую мелодию неизвестного музыкального инструмента.

Ирме казалось, что мастер узлов не повторился ни разу.

Каждый раз поза рабыни была невероятно мучительна, уже через несколько минут заставляя рабыню дрожать от напряжения в вывернутых и напряженных суставах и мышцах. Очень скоро эта дрожь охватывала все тело — кроме той его части, которая оставалась зафиксирована и неподвижна. Именно той части, которую на эту ночь мастер выбирал для нового фрагмента татуировки.

Каждый раз поза рабыни позволяла зрителям видеть ее лицо, на котором выражение муки и боли сменялось совсем другим, когда мастер неожиданно прекращал работу татуировочной иглой и ловкими пальцами доводил рабыню до предела желания или до экстаза. Ирме никогда не удавалось угадать, что ее ждет в следующий момент и ее лицо красноречиво отражало это: ожидание, разочарование, наслаждение.

Видимо это и было «гвоздем программы», потому что в те дни, когда последовательность татуировки заставляла мастера разворачивать свою модель так, что зрители не видели ее лица — перед ней ставили неизвестно откуда попавшее к кочевникам громадное зеркало тонкой южной работы.

Каждый раз поза рабыни показывала зрителям ее широко раздвинутые ноги и зияющее лоно во всю глубину. Это Ирма ненавидела больше всего. Ей казалось, что она чувствует уставившиеся туда взгляды, как щекотку от мохнатых лап отвратительного паука. До своего рабства она не знала ничего отвратительнее жирных мохнатых пауков. Открытость ее сокровенного естества щекочущим взглядам заставляла ее заливаться пунцовым румянцем до самых сосков.

И каждый раз эта волна румянца вызывала шелестящие аплодисменты зрителей.

И каждый раз щекотка похотливых взглядов заставляла Ирму сочиться «росой желания».

Чувствуя влагу, стекающую на бедра, Ирма ненавидела себя и свою медоточивую дыру, но ничего не могла с собой поделать. Это предательство собственного тела делало унижение абсолютным, а пунцовая волна покрывала уже не только лицо и грудь, но и живот.

Но дважды это унизительное предательство тела достигало абсолютных вершин: в самом начале, когда мастер клал первые линии между копчиком и лобком. Особенно, когда мастер наносил татуировку на малые губы и капюшон секеля, и под его пристальным взглядом из Ирмы текло, без всякого преувеличения, ручьем. Уколы иглой делали желание каким-то особенно острым и совершенно нестерпимым. Рабыня кончала вновь и вновь, то улетая в звезды, то погружаясь в полное презрение к самой себе. Мастер пережидал и невозмутимо продолжал работу.

В тот раз Ирма так измоталась, что не смогла идти в клетку собственными ногами.

И совсем недавно, когда мастер наносил татуировку на макушку и темя, зажав ее голову между коленями. В душном шатре мастер был одет лишь в набедренную повязку. Мускулистое жилистое тело сочилось потом. Перед глазами Ирмы покачивался смуглый кончик члена, ноздри вдыхали острый запах мужского пота. От этого зрелища ее рот наполнялся слюной, а уж внизу она текла просто рекой. Ирма остро ненавидела себя, но ничего не могла поделать. В какой-то момент она начала неосознанно посасывать кляп и это так завело ее, что она кончила, просто глядя на мужской член.

Но самое унизительное было в том, что мастер узлов и мастер татуировки был тем же воином, кто пленил ее, заковал в ошейник, заклеймил, надругался и изуродовал. Первым человеком в ее недолгой жизни, которого она ненавидела до стука крови в ушах и кровавой пелены перед глазами.

Каждый раз поза рабыни позволяла зрителям видеть, как затихает танец бедер и лона рабыни, достигнувшей экстаза. И как блестят ее бедра, когда она по каплям истекает желанием, которое волею мастера осталось неудовлетворённым.

Все это оставалось беззвучным — и крики экстаза и стоны боли одинаково глохли во все том же кляпе в форме мужского члена, который свободно повисал на цепочке, прикованной к ошейнику, только во время сна, бега и еды.

Только монотонная вибрирующая музыка…

Обычно мастер закачивал очередной фрагмент далеко за полночь и тогда рабыню, изможденную болью и наслаждением, возвращали в клетку, где ее дожидалась миска все той же серой каши и кувшин простой воды. Случалось, Ирма засыпала, уронив голову в миску с едой. Чтоб проснуться от рывка за ошейник с первыми лучами солнца…