Чтение онлайн

Затем, шумной толпой, к ней в баню залезли все её три подружки. Им всем ещё только предстояла данная процедура. Зорька была первой. Поэтому вместо того, чтобы мыть невесту, смывать, так сказать, "кроваву девичью красу", они накинулись на неё с расспросами. "Ну чё? Ну как? Больно? Противно?" и так далее по всему списку. Зорька, в окружении подружек расхорохорилась и с видом уже бывалой бабы, с неким тоном пренебрежительности давала девкам первичный инструктаж. Она рассказывала обо всём дотошно и с подробностями и видя их напуганные рожи, специально сгущала краски, наслаждаясь их потешным видом. За нескончаемым щебетанием, оханьями и аханьями, девки и не заметили, как пролетело время и поэтому для них стало полной неожиданностью, когда в баню заглянула Зорькина мама и грозно рявкнула:

– А ну хватит тут трещать. Расселись, как сороки на ветках. Зорька! Быстро одеваться и за стол.

Это был облом. Ярица вскочила, вспомнив, что нудная невестование ещё не закончилось. Надо было идти к столу, где матёрая со своим приближением уже мёда хмельного набрались и перед каждой надо было спину гнуть в поклонах с обязательным "спасибо", не понятно за что, и только получив от каждой какое-нибудь нудное нравоучение, большуха подводила итог, объявив Зорьку полноправной невестой бабняка. Для самой Зорьки с этого момента начинались очень трудные обязательные времена в сорок дней невестования. Вернее, сорок дней считалось в чистом виде без этого дня, начала и дня выхода из этого жестокого поста морального воздержания. Для неё эти шесть седмиц были не просто испытанием, а истинным наказанием. В присутствии баб ей вообще запрещалось издавать какие-либо звуки, не то что говорить. Ей нельзя было поднимать глаза, когда с ней кто-нибудь из баб говорил, даже мама! Все шесть седмиц она имела право только слушать и безропотно подчиняться, выполняя всё, что этим бабам проклятущим в голову придёт. На время она становилась самой бесправной единицей общества. Но Зорька знала, что этот экзамен надо было сдать. И за любую оплошность будут бить, в первую очередь, её собственная мама. Конечно, до смерти не забьёт, лишь для поучения, ломки нахрапистости и гонора, а вот другие бабы, особенно из Данухинного круга и до смерти забить могут, коль норов на показ выставишь, да не обломаешься. Переламывали девок по-взрослому. Всё. Детство кончилось. Хотя в родном бабняке всё же делалось снисхождение, не то что чужачкам. Пришлые невесты наматывали сопли и слёзы на кулак с самых Волчьих Свадеб аж до Купальной седмицы. Кое кто не выдерживал, руки на себя накладывал, хотя это было редкостью. Матёрая, как правило, брала всех чужих под своё покровительство, не допуская особого беспредела со стороны баб. Справедливости ради, Зорька отметила про себя, что в их бабняке бабы всё же как-то с пониманием относились к чужачкам, как к бедолагам, даже где-то жалея, но и не давали особо распускаться и от рук их отбиваться. Если невеста, хоть своя, хоть со стороны вела себя подобающе, то её особо не задирали. Кто и мог "пригнуть", так это сама большуха, или на худой конец Сладкая. И Зорьку всем бабняком, тоже начали готовить к Купальной седмице уже всерьёз и чуть ли каждодневно.

Тех трёх аров, что приехали торговаться, новоиспечённая невеста, увидела на следующий день. В первый раз она встретила их, когда с Милёшкой тащили ушат воды с реки. Зорька заметила, как все трое её глазами пожирали, оценивая. Второй, в тот же день, ближе к вечеру, когда с поленницы у бани дрова набирала. Они втроём совсем близко подошли, к самому заборчику и самым наглым образом пялились, даже вдоль заборчика прошлись, раздевая её глазами с разных сторон. У Зорьки тогда ещё какие-то двойственные ощущения возникли. Во-первых, было неприятно такое дотошное внимание, а во-вторых, приятно было ощущать повышенное внимание чужих на своей персоне. И какое из этих ощущений преобладало, тоже было непонятно. В общем мура какая-то. С одной стороны, радовало то, что атаман оставил её при родном бабняке, с другой, вдруг забрезжил маленький лучик надежды на лучшую долю с возможностью вырваться из этого о постылого бабняка в городскую сказку. Полная мешанина в голове. Чего-то хотелось, а чего непонятно.

Он.

Клип двенадцатый.

Свадьба.

Войдя в сумрак своего жилища и на ощупь отыскав на стене лапу волчьей шкуры, Индра отцепил когти и распахнул в стене проём, который оказался своеобразным окном. Солнце ещё не поднялось из-за деревьев, поэтому свет, заливший внутренности комнаты, был мягок и нежен. Стол, с остатками вчерашней еды, стоял неубранный. Правильно, никто команду убирать вчера не давал. Утренняя Заря сидела всё на том же месте, всё тем же меховым столбиком. Всё было, как вчера, практически, ничего не поменялось. Только одно - голова молодухи торчала наружу, а не пряталась под одеялом. Причёсанная, только непонятно чем, огненно-рыжие волосы заплетены в толстую косу, спущенную через шею вперёд и прячущуюся где-то в глубинах мягкого одеяла. Тот кусок, что виднелся, казался живым, потому что постоянно мелко подёргивался и шевелился. Индра понял, что девчонка нервничает и под одеялом теребит собственную косу. О, боги, лицо её было поднято и обращено на него, мало того ему показалось, что она смотрела на него с нескрываемым вызовом, дерзко, заносчиво, как не смел смотреть на великого и ужасного атамана никто из его окружения. Такое он видел впервые. Либо она вообще страх потеряла, либо сознательно решила покончить жизнь самоубийством! Ни то, ни другое Индре не понравилось. Он уже был готов проявить своё негодование, её дерзостью, но присмотревшись, обмяк. Какая-то робкая, иллюзорная улыбка, играла на её губках. Эта улыбка находилась на грани яви, на границе присутствия и отсутствия. Это не просто заинтересовало его, он был заворожён и очарован. Вот только, что улыбка была, сейчас растаяла, а присмотришься, она как бы из ничего проявляется. Никаких движений на лице, ни один мускул не шевелится, а улыбка плавает. То появилась, то исчезла. "Интересно, как это у неё, получается", - подумал Индра, тоже невольно расплываясь в улыбке. Не менее живыми, оказались её глаза. Два голубых самоцвета вспыхивали, устремляясь на него, и тут же медленно затухали, отводимые куда-нибудь в сторону или вниз. Опять вспыхивали прямым взглядом и вновь затухали прячась. И это было таким же ритмичным, как дыхание и казалось, могло продолжаться вечность. Он понял. То, что ему показалось вызовом, было элементарной гримасой страха, замешанной на безотчётной жажде нравиться, густо приправленное на желании провалиться на месте и во что бы то не стало показать свою значимость.

Индра нащупал жердину в стене, одну из тех, что составляли каркас кибитки, и опёршись на неё плечом, тихо спросил:

– Утро наступило. Каков твой выбор?

И тут все её противоречивые эмоции закипели, охваченные волнением, глаза и губы самопроизвольно зашевелились, силясь что-то сказать. На бледном, как мел лице вспыхнул румянец, но сказать у неё ничего не получилось. Индра стоял и ждал, не торопя и не дожимая. Наконец, она как-то вся сжалась, вновь опуская голову и тихо, но тут же выпрямилась, резко перестала трястись и прямо смотря ему в глаза проговорила:

– Я буду твоей женой.

Не то, чтобы её ответ был неожиданностью для Индры. Ответ он знал заранее, но вот как это было сделано стало действительно сюрпризом. Он, почему-то, представлял это по-другому. Эта, казалось бы, мелочь, тем не менее его буквально взбесила. Индра, избалованный даром, казалось всегда знал, что и как будет происходить и если вдруг что-то выходило за рамки уже сформировавшегося в его голове, то вызывало у него не контролируемый гнев с подоплёкой некого каприза.

– А я не спрашивал тебя, кем ты себя видишь. Не тебе решать, - рявкнул он холодно, но грозно, при этом громко шлёпнул ладонью по столу.

Повелительный тон, не подразумевающий пререканий и возражений тут же возымел результат. Он видел, как она заметалась, как лихорадочно что-то пытается сказать и не знает, что. В своей беспомощности она была прекрасна, и Индра даже залюбовался её реакцией. Вот такую он ожидал и как только её поведение вошло в рамки его ожидания, он как-то сразу успокоился.

– Кем ты будешь, решу я, - наконец продолжил он, - тебя же просто просили сделать выбор, что хочешь ты, - он сделал ударение на слове "хочешь".

Она зашевелилась всем телом и медленно подняла на него готовые зареветь глаза и уже с какой-то мольбой в голосе произнесла:

– Я хочу быть твоей женой.

И тут в её глазах блеснули слёзы. Странно, но именно этого он добивался и поэтому был вполне доволен собой.

– Вот это я и хотел от тебя услышать.

Он оторвался от стены и пройдя мимо, подошёл к занавеске, что была внутри и отделяла вторую половину, на ходу быстро спрашивая:

– Ты спала?

– Нет, - ответила она так же быстро.

– Ела?

– Да, - выдохнула она еле слышно.

Индра юркнул за занавеску, распахнул такое же окно, как и в первой половине и вновь вышел к ней.

Там, - указывая на занавеску, - твоя половина. Видела уже?

– Нет, - ответила она тем же тихим и тонким голоском, но при этом оживилась и посмотрела на Индру и занавеску.

– Ну, так иди, смотри.

Она медленно поднялась, плотнее укутываясь в одеяло.

– Одеяло моё оставь. Там у тебя своё есть.

Она вновь опустила глаза, и одеяло сползло с её плеч на лежанку. Индра внимательно следил за Зорькой и от него не ускользнула ехидная улыбочка, еле мелькнувшая на её губах, перед тем как сбросить одеяло. Не ускользнуло и то лёгкое движения тела с прогибом назад чуть большее, чем необходимо было для спадания одеяла с плеч. "Да она же пытается меня соблазнить!" - тут же мелькнула мысль в его голове, но он не нашёлся как на это реагировать. Опять она начинала выходить за сформированные им шаблоны. Голая, прикрываясь лишь косой, она двинулась к занавеске важно вышагивая и демонстрируя себя в полной красе. Индра услужливо распахнул занавеску перед ней, пропуская девушку внутрь и при этом переводя взгляд с её тела в глубь открытого пространства и только оторвавшись от неё взглядом, заставил себя сбросить это наваждение мороком. Вновь взяв себя в руки и не меняя повелительного тона, в котором тем не менее скользнуло смущение, чего он сам от себя не ожидал, он заговорил:

– Тут я для тебя всяких тряпок припас, платья, ещё что-то, какие-то бабьи безделушки, зеркала, причесалки всякие. Сама разберёшься, - и он указал рукой на горы чего-то непонятного, наваленного на лежанку.

Она попыталась проскользнуть мимо него в открытый проём, но Индра уже совладав с собой, поймал её за корень косы, у самой шеи и, не давая ей повернуть голову, зашептал на ухо:

– Если ты будешь гадить где не попадя, а не там, где я тебе указал, как щенка носом тыкать буду.

С этими словами он отпустил косу и звонко шлёпнул ладошкой по её голой заднице. Она буквально влетела на свою половину, и Индра опустил занавеску. Медленно направляясь к выходу и спокойно, как-то по-домашнему, начал давать указания:

– Разберёшь барахло, приведи себя в порядок. Оденься получше. Сегодня я буду тебя своим показывать, - тут он сделал паузу и добавил уже, как сам себе, - а может быть и ещё чего кроме показа получится. Сейчас пришлю мальчишек стол убрать, а то весь дом уже помойкой провонял.

С этими словами он вышел в тамбур, выпил морса и покинул дом, направляясь будить Диля и Ероля, дрыхнувших с другой стороны кибитки в большом шалаше, но, как и кибитка, тоже весь отделанный меховыми шкурами.

Поднятые ни свет не заря мальчики, вылезли из своего укрытия, грузно встали на ноги, но просыпаться отказывались. Индра схватил обоих за шиворот, подтащил к большой колоде, стоявшей тут же недалеко и до верха наполненной водой и по очереди одного за другим окунул их головами в холодную воду. Те разом встрепенулись, вырвались и в голос задышав, принялись ошалело утираться.