Чтение онлайн

Вдруг чей-то хрипатый голос прорвал тишину:

— Магаюмов, спрячь на время язык за пазуху, — без получки останемся.

А за ним и другой голос:

— Дьявол с ним! Пусть рубль берет. Давай, хозяин, получку.

Степка оглянулся на Магаюмова. Слесарь, обрывая тесемки, сбрасывал с себя кожаный фартук и выкрикивал вперемежку с кашлем:

— Вот тебе, хозяин, хомут и дуга, а я тебе больше не слуга.

Хозяин, не обращая внимания на Магаюмова, снова сел на свое место и снова отпер сундучок. Мастер опять защелкал костяшками на счетах. Зашуршали бумажки, зазвенело серебро. Один за другим подходили к загородке рабочие. Получали деньги и уходили прочь.

— А мы? А нам? — надрывались за спинами рабочих четверо ребят. И совали короткие тонкие руки между длинными черными ручищами слесарей.

Хозяин вдруг глянул на ребят, глянул на мастера:

— А это еще что?

— Да вот ребятишки… Обещались им по гривеннику за день. Чтобы молились…

— Тьфу! — плюнул хозяин. — Шут угораздил меня обещаться. Сколько им?

— Двенадцать дней по гривеннику — рубль двадцать, — защелкал костяшками Оболдуй. — Двенадцать вечеров по пятаку — шесть гривен. Итого — по рублю восьмидесяти каждому, Макарий Якимыч.

Степка, не сводя глаз с хозяйских рук, шевелил от нетерпения пальцами, вертел во рту языком. «Когда же в сундучок полезет за деньгами? Скорей бы».

Но хозяйская рука придвинула к себе счеты:

— Мальчикам за вечера не плачу, у меня не банк с капиталами. — И — раз! — пальцем со счетов сразу шесть косточек прочь. — Рубль за икону долой. — И опять одну костяшку прочь.

— И с них? — спросил мастер.

— А что, им икона не нужна, что ли? И с них.

Хозяин взял из сундучка четыре двугривенных, протянул один Степке, один Готьке, один Моргаченку, один Размазне.

— Получай получку.

Позади кто-то засмеялся.

— Держи крепче! Не потеряй!

Степка взял двугривенный, повертел его в пальцах и вскинул глаза на хозяина.

— А еще? Мне нужно рубль восемьдесят. И им тоже по рублю восемьдесят, — сказал он, показывая на понурившихся ребят.

И не успел еще Степка рта закрыть, как из-за барьера опять грохнуло:

— Магаюмовский выученик, черт тебя побери? Его наука — за других горло драть? — и хозяйские счеты, взметнувшиеся над перильцами, чуть-чуть не зашибли Степку.

Весь народ уже разошелся из механической. Один только Степка забился в темный угол и сидит, прислонившись головой к чугунной лапе станка.

В сизой мгле спертого воздуха понуро стоят грязные станки с черными, свисающими до полу ремнями. Над верстаками, заваленными ржавым хламом, торчат тиски — в ряд, один за другим, точно уснувшие галки на облезлом заборе. Пахнет железом, остывшим маслом.

Завизжала дверь. Со двора вошел вертельщик Митряй. Остановился. Прислушался. Словно ищет кого-то.

Это он Степку ищет. Чтобы утешить, пожалеть.

Митряй стоял у порога мастерской, освещенный тусклым светом фонаря, висевшим над дверью, седой, лохматый, в опорках, в рваном ватнике.

А Степка, прижавшись к станку, глядел на него из темноты и думал:

«Вот он всех боялся, век целый вертел и вертел. А что толку? Старый, рваный… Так и умрет у колеса, как лошадь в оглоблях…»

И выплывает у Степки в памяти жаркий день, густо сбитый в толпу народ. Курчавый человек в расстегнутой рубахе машет картузом над запрокинутыми головами. И картуз этот полинялый, будто сейчас перед глазами у Степки, и голос этот, будто тут вот, в пустой мастерской:

— Плохое видели — хорошее увидим. Держись крепче друг за друга!

Это бунт. Это конопатчик Кандыба. Не простые слова сказал он тогда.

— Плохое видели — хорошее увидим. Держись крепче друг за друга…

Не понимал Степка тогда этих слов — сейчас понимает.

Долго еще сидел так Степка, глядя в одну точку.

И Митряй еще долго стоял на пороге, опустив вросшую в плечи седую голову. Потом повернулся и медленно вышел из дверей.

Степка вышел следом за ним.

На дворе уже никого не было. В далеком небе мерцали звезды. Где-то пели. Где-то играли на гармони.