Чтение онлайн

Новый телеграфист поселился в семье стрелочника Ивана Дормидонтовича Сомова, разбитного старикана, в свое время проделавшего под начальством генерала Скобелева турецкую кампанию. Старик с большой охотой вспоминал то время и, рассказывая, уснащал эпизоды все новыми и новыми подробностями, от которых генерал Скобелев каждый раз представал в новом свете: то храбрецом, каких свет не видывал, то трусоватым горе-воякой, то солдатским отцом-командиром, то жуликом-пройдохой, воровавшим казенный паек. Впрочем, Котельников быстро догадался, что генеральские метаморфозы зависят от настроения самого Ивана Дормидонтовича: если старик бывал не в духе, то генерал приобретал всевозможные пороки, улучшалось у старого настроение — и генерал «исправлялся».

Жена Ивана Дормидонтовича, бабушка Екатерина, с первого же дня взяла Петра под свою опеку.

— Какой молоденький, а такой ученый!

Ей, неграмотной женщине, профессия телеграфиста казалась верхом образованности.

— По проволокам может гутарить с кем хочешь — хоть с Саратовом, хоть с Уральском, — рекомендовала она своего постояльца. — А уж обходительный какой! Родней родного нам стал!

Одним словом, через несколько дней Котельников почувствовал себя действительно «дома». Плохо было с книгами. Томик Горького, который Петр привез с собой, был выучен почти наизусть, других книг в Шипове не было. Только у помощника начальника станции случайно сохранились два номера «Правды» за ноябрь прошлого года, и Котельников заполучил их. А телеграф приносил текущие новости. Рядом с аппаратом Морзе на столике стоял небольшой ящичек с прибором для включения в прямой провод Уральск — Саратов. В мирное время этот ящичек запломбировывался, и только в исключительных случаях (крушение, стихийное бедствие и т. п.) можно было пользоваться прибором. Это — до войны. А сейчас даже крышки на ящичке не было, и содержание проходящих телеграмм становилось достоянием всех линейных телеграфистов. Во время дежурства в свободные минуты (а таких было не мало, потому что поезда ходили от случая к случаю) Котельников на слух складывал точки и тире в буквы и слова. Это позволяло коротать время и быть в курсе событий.

События же развивались своим чередом: Сапожков двигался на юг, намереваясь пересечь железную дорогу, полк Усова в это время тщетно пытался овладеть Уральском. По проводам летели телеграммы:

«…26 июля банда Сапожкова миновала Таловую и движется по направлению хутора Меловой…»

«…Уральск объявлен на осадном положении. Блиндпоезд вышел к Чаганскому железнодорожному мосту через реку Чаган для оказания помощи заставе караульного батальона, упорно обороняющей переправу…»

Вот тебе и съездил в Уральск!

— Иван Дормидонтович, хутор Меловой далеко от нас? — спросил Петр, придя с дежурства.

— А что?

— Да так, просто спросил.

— Пешим утром выйдешь, — к обеду на месте будешь, а на хорошем коне часа за два добежишь. Незавидный хуторишка. Так, название одно. У меня там племянник Григорий, сестрин сын, в батраках живет… Ужин в печке. Вечеряй один! Я — на станцию.

— Бабушка где?

— К начальнику позвали. Начальник, вишь, в Семиглавый Мар уехал, а жена его боится одна ночевать. Ну, я пошел.

Перед самым рассветом Петра разбудил стук в окно.

— Дядя, открой!

— Я — не дядя. Кто это?

— Григорий, племянник Иван Дормидонтовича.

Котельников отодвинул засов, впустил неурочного гостя, зажег сальник и оглядел пришедшего. То был человек лет тридцати, с худым скуластым лицом, обрамленным редкой, черного волоса бородкой. Из-под насупленных бровей смотрели умные, строгие глаза.

— Здравствуйте! — сказал Григорий и протянул руку. — Разве Дормидонтович не проживает здесь?

— Живет, но он на дежурстве, а я квартирую у него.

— Так-так. Побеспокоил я вас ни свет ни заря.

— Ничего, — я привык вставать рано.

Григорий подошел к столу и, сев на табурет, положил на скатерть жилистые руки с корявыми обломанными ногтями. Взглядом он словно прощупывал Петра.

— Из Мелового? — спросил тот, чтобы нарушить неловкое молчание.

Гость, не ответив, сам спросил:

— На какой должности изволите находиться?

— Я — телеграфист.

— Из образованных, значит. То-то я смотрю, руки у тебя чистые, — неожиданно перешел он на «ты». — Прямо как у барчука.

— До барчука мне далеко, — улыбнулся Петр. — Отец был сцепщиком, его вагонными буферами раздавило.

— Ай-я-яй! — сочувственно произнес Григорий и кашлянул. — По имени-отчеству вас как величать? — снова на «вы» обратился он.

— Петром Николаевичем.

— Так вот, Петр Николаевич, дело такое: к нам на хутор из Таловой пожаловала банда Сапожкова, человек с тыщу, а может быть, и больше. Чуешь?

— Ну?

— Сообщить бы куда следует.

— Сейчас оденусь и дойду до телеграфа.

Когда Петр возвратился, Иван Дормидонтович был уже дома.

— Связи с Уральском сейчас нет, — сказал Котельников. — Передал в Урбах, а оттуда пойдет дальше, в Саратов.

Григорий удовлетворенно кивнул головой. Старый стрелочник возился в углу, что-то разыскивая. Петр повесил тужурку на гвоздь и подошел к Ивану Дормидонтовичу.

— Что потерял? — спросил он.

— Чобот где-то запропастился. Никак не найду. Не иначе старуха засунула, — любит она прибирать. — Иван Дормидонтович выпрямился, потер поясницу. — Вот, прибежал, — показал он на племянника. — Хозяин у него такая сволочь, что человека за понюшку табаку продаст и не почешется. Гришка после революции в Таловке в комбеде был, так он ему до сей поры простить не может. Сулился выдать сапожковцам, как большевика. Да ты не хмурься! Петр Николаевич — свой человек, рабочий, и знать ему о тебе не помешает.

Сапожковцы появились на станции неожиданно. Котельников сидел в дежурке, когда по перрону прошли несколько человек. С треском распахнулась дверь, и аппаратная заполнилась людьми. Петр продолжал сидеть. Рука непроизвольно нажала на телеграфный ключ.

— Убери, малый, руку! — сказал один с биноклем на шее. — И без нашего приказа ни к чему не прикасайся!

— Может быть, мне уйти? — спросил Котельников и поднялся.

— Сиди, — неровен час понадобишься.

Действительно, телеграфист вскоре понадобился.

В комнату твердыми шагами вошел стройный, белокурый человек в хорошо пригнанном обмундировании, перетянутый ремнями. У аппарата он остановился, и тотчас же услужливые руки подвинули ему стул. Человек не сел, а лишь взялся за спинку.

— Вызывай Красный Кут! — приказал он Петру. — Гертье, будешь читать ленту! — кивнул он одному из стоявших. — Да смотри (это — Петру) ни одной буквы от себя! Передавай лишь то, что буду диктовать, а иначе… — он выразительно похлопал по кобуре револьвера. — Готово? Передавай! «Говорит Уральск тчк У аппарата Преображенский [23] тчк Окончательно установлено зпт что от Таловой банды Сапожкова движутся на запад к линии железной дороги Ершов тире Николаевск зпт видимо намереваясь овладеть Николаевском тчк Необходимо в этом районе создать заслон с целью воспрепятствовать проникновению противника в районы зпт расположенные западнее железной дороги тчк Дальнейшее продвижение отрядов направлении Дергачи зпт Озинки зпт Семиглавый Мар зпт Уральск считаю нецелесообразным тчк Преображенский».

На, мгновение аппарат умолк, но сейчас же снова затрещал.

— Читай!

— «Я Красный Кут тчк У аппарата командир группы Кириллов тчк Все понял тчк Саратовские пехкурсы задержу Ершово зпт батальон особого назначения находится Урбахе направляю Ершово тчк Кириллов.»

— Стучи! «У меня все тчк Дальнейшем информируйте тчк Преображенский».

Диктовавший повернулся и окинул присутствовавших самодовольным взглядом. В это время рука Котельникова лихорадочно тряслась на ключе:

«Не верьте тчк Сапожков с револьвером здесь диктует телеграмму».