Чтение онлайн

Дальше началась путаница. Испокон веков на Урале были казаки, мужики и господ малая толика, а тут люди на манер пасхальных яиц во все цвета окрасились — стали красные, белые, зеленые и даже желто-голубые [27] . А коли сойдутся четверо, — так у каждого своя балачка [28] .

Начальство и то сбиваться начало: один музюкает [29] так, другой ему напоперечь. Счастье, что попалась Максимычу «Секира обнаженного разума», — в ней, хоть и непонятно, но обо всем написано.

черная сотня пела любимую Сапожковым песню. Задуматься атаману было над чем: все неутешительнее становились вести. Самара, Оренбург, Саратов, Уральск формировали и слали отряды против него. По пятам идут самарская группа — 25-й батальон ВОХР, 202-й и 204-й татарские полки, оренбургская группа, от Саратова заходят во фланг пять коммунистических батальонов, — это тысяч пять. Саратовские пехотные курсы, Витебские, Серпуховские, Борисоглебские кавалерийские курсы…

«Против моих двух тысяч — это сила. К тому же не вышло с Уральском, — прошляпил Усов. А какой замечательной базой мог служить этот город! Сколько казачьих сотен было бы сформировано! Пополняемся мы плохо. Не считать же пополнением Киреева с его тремя сотнями зеленых! Остается Новоузенск. Город этот укрепим, мужики нас поддержат, подойдет Усов, а там обещанное восстание в Саратове…»

30 июля 1920 года сапожковцы, перейдя линию железной дороги Саратов — Уральск, расположились в форпостах Ширяевском и Чижинском 1-м. Семен, Устя и еще один бандит из бузулукских мужиков стояли наблюдателями на бугре. Когда-то на этом месте весело махала крыльями ветряная мельница. Сейчас от нее остались глубокая яма с насыпью вокруг и валявшийся жернов из пузырчатого серого камня. Спрятав лошадей в яму, дозорные расположились у жернова. В сторону невидной за холмами железнодорожной линии серой лентой протянулся большак. Время от времени на нем появляются пыльные вихри, кружась, бегут по гребню холма и, поравнявшись с остатками острой мельницы, распадаются на части. Соломинки, пучки сена, птичьи перья, кусочки сухого помета и прочая дрянь, собранная встречными потоками воздуха, обессилев, сыплется на степь.

Из Чижинского доносился пронзительный визг.

— В черной сотне свинью режут, — лениво сказал бузулукский, перевертываясь на другой бок.

— У кого рука легкая, — лучше не связываться, — заметил Семен. — Исказнишь только. Вон сколько времени орет, не может кончиться. У Максимыча рука тяжелая: ткнет ножиком под мышку или чиркнет по горлу, — сразу капут. А я вот не могу, мучается от меня скотина.

Прошло немало времени, а истошные вопли не прекращались. Успевший задремать бузулукский поднял голову и прислушался:

— А ведь это не свинья, — сказал он. — Человек кричит.

— Врешь! — не поверила Устя.

— Верно, человек, — подтвердил Семен. — Утром, говорили, что разведчика поймали — значит, допрос ему чинят.

У Усти по спине пробежали мурашки. Она зябко поежилась.

Бузулукский вдруг поднялся на ноги.

— Вон! Смотрите!

По дороге из Озинок показалась группа конных, впереди и по бокам ее рыскали дозоры.

— Большевики!

Из-за плетней на краю Чижинского застрекотал пулемет. Конные рассыпались по гребню и через некоторое время скрылись за увалом.

— Разведка приезжала, — объяснил Семен.

Однако он ошибся, то была не разведка, а головная походная застава Саратовских пехотных курсов. Вскоре на окружающих форпост увалах показались цепи — многочисленные точки, двигающиеся к селению. Между точками ехали темные коробки. В сильный бинокль можно было различить пулеметные тачанки.

В Чижинском возник и разрастался нестройный гул. Сухо захлопали одиночные выстрелы, в переулках между плетнями замелькали человеческие фигуры, по улице носились конные. Они собирались на восточном выезде и, собравшись, компактной массой двинулись из селения. Устье близкого оврага поглотило их. С огородов, с гумен швейными машинками застрочили пулеметы.

Начался бой.

«Дун-дун» — колыхнули воздух орудийные выстрелы, и над наступающими цепями курсантов закудрявились два белых облачка.

«Пак-пак!» — глухо принеслось оттуда.

Цепи упорно продолжали идти, и не верилось, что огонь может их остановить, — слишком широк был фронт и чересчур велики промежутки между отдельными бойцами, чтобы попасть в какого-нибудь маленькой пулькой.

Устя посмотрела на Чижинский. Улицы форпоста опустели; и только на южной окраине, как стадо баранов, кучились обозы. Винтовочная трескотня усиливалась. Над бугром посвистывали редкие пули. Над хуторскими гумнами суматошно кружилось горластое воронье.

— Без толку не высовывайся! — предупредил Семен.

— Не вяжись, — и без тебя знаю! — огрызнулась Устя, скрывая за грубостью охватившее ее волнение.

С тех пор, как Сенька неведомыми путями раздобыл седло и казачью одежду и, рассчитывая на благодарность, облапил Устю в темном углу, отношения между ними были натянутые: Устя держалась настороже, а Семен хорошо помнил полученную оплеуху и разбитую в кровь губу.

Над Чижинским разорвалось несколько снарядов. Свечкой вспыхнула на сарае соломенная крыша. Бурый дым поплыл по форпосту. В это время на фланге наступающих курсантов показалась растекавшаяся по кустам казачья лава [30] .

— Наш полк. Сейчас он им покажет кузькину мать, — сказал Семен и опять ошибся.

Заговорили курсантские пулеметы, и смолкло казачье «ура!». Пятная степь трупами, бросая раненых, всадники мчались назад к спасительному оврагу и скрывались в нем. Отбив конную атаку сапожковцев, пулеметчики обрушили огневой шквал на Чижинский. Свинцовый ливень зашумел по огородам, гумнам, по задворкам, где залегла сапожковская пехота. От плетней с треском летели щепки, по земле, по грядкам плясали пыльные клубочки. Теперь под защитой своего огня курсанты шли без помехи.

Сапожковцы начали отступать. Перебежав улицу, они скрывались за постройками. По дороге к Шильной Балке вытянулся обоз. Стремглав, как на пожар, промчались орудийные запряжки. Стороной бок о бок скакали командир батареи Землянский и его помощник Будыкин. Миновав мельничный бугор, Землянский подал команду, и пушки стали разъезжаться, затем, развернувшись, остановились. Прислуга сняла лафеты с передков. Увидев это, Семен метнулся было к лошади, но тотчас же махнул рукой:

— Влопались, мать честная!

Устя смотрела, не понимая.

— Открой рот! — сказал ей Семен.

Думая, что он шутит, Устя отвернулась.

— Открой рот, — оглохнешь! — яростно крикнул Семен. — Через нас бить будут. Понимаешь? — И он вжался в землю.

«Дун-дун-дун-дун!»

Устю обдало горячим воздухом, больно ударило в уши, на мгновение нечем стало дышать.

— Рта не закрывай, дура! — чуть слышно донеслось в наступившей тишине.

«Дун-дун-дун-дун!»

На дне ямы обеспокоенно топтались лошади. После каждого залпа, они трясли головами.