Чтение онлайн

«Приехали», — обрадовался Щеглов. Однако, выслушав доклад начальника разъезда, нахмурился:

— Хоть бы с начальником караула поговорил.

— Д’ак он сразу же завопил: «Караул, в ружье!»

— Часового бы прихватили с собой.

— В нем семь пудов верных будет.

— Да-а, — протянул Щеглов и еще больше помрачнел. — Из Уральска приехал член Военного Совета Почиталин. Он уже вызывал меня, спрашивал, когда вернетесь. Сейчас ступай к нему и доложи!

Тополев с готовностью поднялся, но тут же сел.

— А вы не пойдете со мной?

— Нет, мне голова на плечах не мешает.

— А моя, что же, помеха?

Наступило молчание. Командир эскадрона неподвижно уставился в окно, командир взвода тяжело сопел.

— Чего же сидишь? Ступай! — по-прежнему не глядя, произнес Щеглов.

Тополев заерзал на скамейке и, вздохнув, проговорил:

— Все ж таки старых друзей в беде оставлять не положено.

В этот момент Щеглов вспомнил, что этот самый Тополев отвел удар белогвардейской шашки от его головы. Поморщившись, он порывисто встал.

— Пойдем!

Разговор с членом Военсовета был краток. Выслушав доклад о результатах разведки, Почиталин окинул командира эскадрона и его подчиненного насмешливым взглядом и сквозь зубы процедил:

— Шляпы вы, а не разведчики, — время провели, а ни черта не узнали. Из тебя, — повернулся он к Щеглову, — такой же командир, как из селедки протодьякон, а тебе, милок (это — Тополеву), богадельней заведовать, а не взводом командовать.

Кровь бросилась в голову Щеглову. За два года гражданской войны он не заслужил ни единого упрека, напротив, по канцелярским инстанциям шло представление его к ордену Красного Знамени.

Почиталин уголком глаза следил за молодым командиром и заметил, как у того пальцы сжались в кулак, дрогнули губы, как, переломив себя, Щеглов встал по стойке «смирно».

— Разрешите мне самому съездить?

— Куда?

— К Капитошину под видом посыльного, вроде с пакетом от вас.

— Еще что? — поморщился Почиталин.

— Больше ничего. Узнаю и доложу.

Член Военсовета задумался: предложение дельное, но рискованное.

— Не боишься, что он тебя на луну отправит?

— За что? Он и знать не будет, кто я такой.

— Ну что ж, езжай! Пакет я сейчас приготовлю. Кстати, когда будешь в отряде Капитошина, постарайся найти Честнова. Имей в виду, что при любых обстоятельствах это — наш человек, и тому, что он скажет, вполне можешь верить. Документы свои отдай комиссару, — заключил член Военсовета.

Щеглов вызвал командира второго взвода Костю Кондрашева и приказал ему с первым отделением сопровождать себя. Пока седлали, собирались, Щеглов оглядел обмундирование, нет ли в костюме чего-нибудь командирского. Стоптанные сапоги, выцветшая гимнастерка, мятая фуражка — все как-будто самое будничное, только суконные галифе…

«Еще какой-нибудь хлюст позавидует», — криво усмехнулся комэск и одел простые хлопчатобумажные.

— Отделение, стой! — послышалось снаружи, и в окно заглянула кудлатая голова Кости.

Восемь бойцов, девятым Кондрашев, десятым — комэск.

— За мной шагом ма-арш! — по-кавалерийски растянул команду Щеглов. — Рысью ма-арш!

Ехали переменным аллюром: верста рысью, верста шагом. Жара. Гнедые спины лошадей быстро потемнели от пота. С нудным жужжанием кружатся в воздухе слепни, оводы. Отбиваясь от них, кони трясут головами, машут хвостами.

На полдороге — хутор Атаманский, десятка четыре добротных казачьих домов, обнесенных тесовыми заборами.

— Санька, домой не заедешь? — поддразнил Кондрашев рослого красноармейца-казака Александра Сумкина. — Вот Павлишка обрадуется!

Сумкин промолчал, но, когда проезжали мимо его дома, покосился и тяжело вздохнул: близок локоть, а не укусишь. Всего четыре месяца тому назад Сумкин женился на своей хуторской казачке, а вот сейчас приходится проезжать мимо. Эх, жизнь казачья, судьба собачья! И куда комэск гонит? Что за спех? Кони в мыле, — так недолго спины потереть. Сумкин рукавом отирает пот с лица, от чего на щеке остаются грязные полосы. На солнце набегает облачко, и степь из блестящей разом становится смуглой, как Павлишкины загорелые руки. Умеет молодуха обнимать ими своего милого, супруга богоданного. «Поедем назад, — обязательно выпрошусь хоть на минутку», — решает Санька.

Облачко пробежало, и снова лучи полуденного солнца режут глаза. Из-под конских копыт пыль — горько-соленая — лезет в рот, скрипит на зубах. В ушах дробная стукотня конских подков о заматеревшую от зноя землю.

На гребне последнего перед Гаршиным увала остановились.

— Сумкин, залезь на столб и включи провод в линию! — приказал Щеглов. — А ты, Костя, доложи коменданту, что я ушел в Гаршино.

Легко спрыгнув с седла, он снял шашку, наган, сумку и отдал все это своему коноводу Гришину. Повертел в руках фуражку, раздумывая, как быть со звездочкой — снимать или нет, но через мгновение рывком нахлобучил фуражку на голову, — отцепить эмблему Красной Армии не захотел.

— Ну, ребята, до свиданья! Если к восьми часам не вернусь, поезжайте в Соболево одни.

— Костя, зачем он пошел? — недоумевая, спросил Сумкин.

— На разведку, — хмуро отозвался обычно веселый комвзвод.

На взгорке, на солнечной стороне широкой улицы Гаршина стоит дом Антипа Грызлова, добротный, из толстых бревен, под железной крышей. В ряду глинобитных мазанок и изб, крытых соломой, возвышается он, как индейский петух в курином стаде. Хороший хозяин старый Антип копейку бережет, свое зубами из горла вырвет и мимо того, что плохо лежит, без внимания не пройдет. Другого такого жилу во всем Гаршине не найдешь. Живет скромно, сеет не много и не мало, как любой зажиточный мужик, семью работой не неволит, а достаток в хозяйстве из года в год прибавляется. Болтают односельчане, что нечистые дела с лошадьми вел Антип, доставляли ему, мол, ночами коней из хутора Царь-Никольского, а он их гнал в Бузулук, в Самару, в Оренбург. Впрочем, мало ли что говорят, — на чужой роток не накинешь платок, — а доказательств никаких нет, все шито-крыто. Говорили тоже, что больно ласков старый греховодник со снохами, но тоже, как верить, когда ни сыновья, ни снохи не жалуются.

Война качнула Антипа, но не подорвала: старшего сына убили в Галиции, средний в плен попал, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. Младший Егор — вылитый отец, — пока братья воевали, в года вошел и жил бы при отце, если б не гражданская усобица. Пришлось в Красной Армии служить. И что удивительнее всего, послал Антип сына сам по доброй охоте. Получилось это так: осенью прошлого года наступали красные на Уральск. Как ни охал, как ни хитрил Антип, пришлось ему ехать с подводой — везти красноармейцев. Обоз собрался громаднейший — подвод восемьсот, если не тысяча. Растянулся по дороге, — конца края не видно. До хутора Новенького все было тихо, мирно. Постреляют там где-то впереди, вот и вся баталия. В Новеньком остановились на ночевку. В глухую полночь налетели казаки, и началась рубка, зверское, беспощадное уничтожение захваченных врасплох красных бойцов и стариков, женщин, подростков, бывших в обозе. Звериный вой, стоны, вопли не смолкали всю ночь и утро. Нарубили белые людей себе на горе: всколыхнулись самарские села и деревни, закипели яростным гневом мужичьи сердца, — у кого брат, у кого сын, у кого дочь красавица, у кого отец замученные легли без погребения под хутором Новеньким. Всколыхнулся народ, и валом повалили добровольцы в красные отряды.

Антип Грызлов уцелел чудом: забился под колоду в сенную труху, и, может быть, нашли бы злодеи старого, но, на счастье, рванулись с перепугу привязанные к сохам кони и обрушили навес на колоду и на Антипа. На следующую ночь, когда все стихло, выбрался Антип и пошел балками, ростошками на Полярную звезду. Дневал в куцых степных колках [9] , а ночью пробирался дальше. В Гаршино пришел на третьи сутки без лошадей, без телеги, но с лютой злобой на душе. Готов был душить, кроить, кишки выматывать, распинать на заборах проклятую казару и под горячую руку сказал: