Степные хищники
Шрифт:
Всадники спешились и забарабанили в ворота. Павлишка же, на которую никто не смотрел, зашла потихоньку за угол и пустилась бежать. С улицы она застучала в окно:
— Казаки, вставайте! Какие-то приехали, вас спрашивают.
Щеглов проснулся первым.
— Подъем!
Во дворе наткнулся на Сумкина. Он так и не мог собственными силами сняться с кола.
— Черти, что ли, повесили тебя? — выругался Костя.
За воротами крик:
— Товарищ Щеглов, откройте!
— Кто?!
— Капитошин.
— В чем дело?
— Я хотел бы поговорить с Почиталиным. Телефон у вас работает?
— Да. Сейчас откроем.
В эту ночь спать не пришлось: только что уехал Капитошин (он лично доложил Почиталину свои оправдания), как подоспели батальоны ВОХР и с ними остальные три взвода Соболевского эскадрона.
В Гаршино вошли без выстрела. На площади, на улицах — ни души. Село словно вымерло. Батальоны расположились на площади, где вчера бурлила толпа. Явился Капитошин. У него был растерянный, виноватый вид. Очевидно, его страшила ответственность за отправленных к Сапожкову продармейцев и за невыполненное приказание Почиталина.
— Отряд построен во дворе штаба. Какие будут приказания? — доложил он.
— Командование отрядом сдайте товарищу Честнову, а сами отправляйтесь в штаб Соболевского Укрепучастка! — распорядился командир сводного отряда.
— Ай-я-яй! Что же это такое! Люди добрые, смилуйтесь! Ратуйте! — отчаянный женский вопль разнесся по площади. — Ой, пропала моя головушка!
— Что там такое? Товарищ Щеглов, прикажите узнать!
У двора покойного Антипа Грызлова билась в истерике пожилая женщина.
— Чего ты плачешь? Что случилось? — Щеглов подскакал к ней.
— Ой, схватили моего сыночка Егорушку, повели на расстрел! Ой, пропала я бедная! Смилуйтесь! Заступитесь! — в голос продолжала причитать старуха.
— Кто схватил? Куда повели?
— Кто их знает! Повели туда, к амбарам, — женщина показала рукой на выгон.
В переулке Щеглов нагнал группу своих кавалеристов во главе с Кондрашевым. В центре, семеня заплетающимися ногами, шел Егор Грызлов.
— Кондрашев, что здесь происходит?
— Арестовали дезертира, товарищ комэск.
— Куда же вы его ведете?
— К папаше, — злобно оскалясь, ответил взводный.
— Товарищ Кондрашев, арестованного доставить в штаб и не самовольничать!
— Сами знаем, что делать полагается, — возразил тот, но остановил лошадь. — Когда он тебя на митинг тащил, знал, поди, что делает, гадючка мокрая!
— Кондрашев, не горячись и выполняй приказание!
— Добер ты больно, комэск! — проворчал Костя и вместо коня хлестнул плетью Егора. — Вертай, сука, назад и моли бога за нашего эскадронного!
Командиру Щеглов доложил:
— Мои бойцы арестовали дезертира из штаба Укрепучастка. Вчера он проводил здесь контрреволюционную агитацию.
— Получено приказание вернуть ваш эскадрон в Соболево, — ответил начальник: — Арестованного возьмите собой!
Через несколько минут площадь опустела: эскадрон пошел назад в Соболево, батальоны двинулись навстречу Сапожкову.
На «гауптвахте» при Соболевском Укрепучастке в дощатом чулане сидел Егор Грызлов. Караулил его боец Отдельной роты Иван Шумилов. Поставив винтовку между колен, он расположился на ступеньках крыльца. Скучная вещь быть в наряде! И черта ли караулить этого Егорку? Наш, гаршинский, вместе в козны играли. Куда он денется?
— За что тебя посадили, Егор? — сладко зевнув, спросил часовой.
— Да ни за что. Поехал родителя хоронить, а тут эскадронцы нагрянули. Знаешь собак?
— Ребята говорили, что ты Щеглова хотел подвести под монастырь.
— Брехня! Сущая брехня! Был, правда, у нас с ним разговор о том, чтобы народ успокоить, объяснить положение, но чтобы еще что, — ничего подобного.
— Скажи, пожалуйста!
— Ванька, дай закурить!
Часовой отодвинул засов, которым запирался чулан, и полез за кисетом. Егор стоял в дверях.
— Держи!
— Высеки огня!
Шумилов поставил винтовку в угол, достал кресало, кремень, придавил к нему большим пальцем трут и ударил железкой. Трут не загорелся. Часовой повернулся к двери на ветерок, и страшный удар по темени ошеломил его. Грызлов пнул ногой мягкое тело, снял ремень с патронными подсумками, одел на себя, взял винтовку и сбежал по ступеням. Уже за станицей он остановился, посмотрел на темные строения и пожалел: «Надо бы Ванькин кисет и кресало прихватить! Маленько не догадался».
Скоро одинокая фигура Егора потерялась во мраке.
Глава четвертая
АЛЕКСАНДР САПОЖКОВ
Командир 2-й Туркестанской кавалерийской дивизии Сапожков возвратился из Самары туча тучей. Не заходя в штаб, он отправился прямо на квартиру и заперся на крючок. Шустрый адъютант Пашка сунулся было с обедом, постучал, но, получив из-за двери отборное ругательство, зло громыхнул котелками и ушел к лошадям.
Дела у Сапожкова складывались невеселые. Когда был в штабе Округа, стало совершенно ясно, что его от командования дивизией отстранят. Сам командующий недвусмысленно намекнул об этом. Постарались и материалы подобрать: здесь и агитация против продразверстки, тут и требование «самостоятельности» Заволжской губернии, выдвинутое Сапожковым еще в бытность председателем Новоузенского Совета в 1918 году, даже пассивность во время контрреволюционного восстания в 22-й дивизии, когда были убиты члены Реввоенсовета 4-й армии Линдов, Майоров, Кузнецов и другие — всё припомнили.
«Что ж! Говорил и буду говорить, что из-под мужика почву нельзя выбивать. Крестьянская основа — хлеб, не будет хлеба, — конец мужику», — размышлял Сапожков.
Начдив вспомнил крепкое хозяйство своего отца, амбары, полные пшеницы, упитанный скот, двор с шумливой птицей под ногами.
«Ведь и курице хлебушко нужен. А тут за здорово живешь, выгребай сусеки, отдавай последнее, а сам по-медвежьи соси лапу… Ну, а что касается 22-й дивизии, так своя рубашка всегда ближе к телу. Кто заварил тогда кашу, тот и нахлебался. Кроме того, разве не он, Сапожков, навел затем порядок в этой же самой мятежной дивизии? Разве не с нею громил белоказаков? Разве не взял и не отстоял Уральск? А сейчас Сапожков стал не нужен. Это как сказать! [12]
12
В действительности дело происходило так: 10 января 1919 года 3-я бригада 22-й дивизии под влиянием эсеровской агитации не выполнила приказа начдива Дементьева, не пошла в наступление и начала переговоры о мире с белоказаками, предварительно арестовав всех комиссаров полков и коммунистов. Командир бригады Сапожков, тайно разжигавший контрреволюционные настроения в бригаде, донес штабу армии о восстании и одновременно о том, что он остается командиром бригады якобы для того, чтобы привести восставших к повиновению. Между тем 3-я бригада обезоружила присланный отряд коммунистов, частью перебила их, частью арестовала. 198-й Куриловский полк, которым командовал друг и единомышленник Сапожкова Василий Серов, предательски умертвил членов Реввоенсовета 4-й армии Линдова, Майорова, Мяги и многих других политработников. В начале февраля мятеж достиг высшей точки: 193-й Покровско-Туркестанский полк 3-й бригады перешел на сторону белых. Этот переход на сторону врага открыл глаза многим бойцам, обманутым агитацией, помог им разобраться в истинных целях мятежа, и они, раскаявшись, изъявили покорность. Сам Сапожков, до того преступно бездействовавший, проявил кипучую энергию: освободил арестованных коммунистов, арестовал зачинщиков мятежа. Этим самым ему удалось не только сохранить к себе доверие, но и стать начальником 22-й дивизии.
Сапожков прошелся взад-вперед по комнате и остановился у задернутого занавеской окна. Ему вспомнился недавний разговор с московским гостем — видным левым эсером, вспомнились его слова о готовящихся в ряде городов антибольшевистских выступлениях, о брожении среди зажиточного и среднего крестьянства, о методах борьбы с большевиками.
«На аграрных вопросах они сломят себе голову, — крестьянству с ними не по пути», — сказал в заключение гость.
В дверь требовательно постучали.
— Какого черта надо? — окликнул Сапожков.