Чтение онлайн

А вдруг не струшу.

Вот только… нищета ль

Спасает душу?

Из Виттории Колонны

Призри и на меня, Творец земного,

И я живу ростком лозы Твоей,

Мой бедный кров похож на сеть ветвей

И ходит ходуном от ветра злого.

Всё глуше травы, небеса мрачней

И семена сомнений зреют снова

И застят свет. Но истинного слова

Не иссякает благостный ручей.

О, чистый! Утоли мои печали.

Я жажду, жажду, дай моим корням

Хоть каплю самой искренней слезы —

Живой, как свет, пролившийся вначале,

Когда Симон скитался по камням

И пела ветвь праматери-лозы.

Обречённость

Ни плеска в небесном оконце,

Ни тона, чтоб мог не сереть.

Не может ледащее солнце

Безвидную землю согреть.

К чему ни притронешься – наледь,

Как стылый чиновничий взгляд.

И смерть не могла б опечалить

Сильнее, чем мысли болят.

О, разума нищие дети,

Вот тема – засмейтесь над ней,

Что чем обречённей на свете,

Беспомощней, тем и родней!

Погружаясь в песок бытия

Черепахой, теряющей время,

Волочу бремя памяти я,

Словно панцирь, надёжное бремя.

Те же звёзды ныряют в ночи,

Так же волны взлетают над кручей,

И мой щит прирастаньем причин

Не велит полагаться на случай.

Но однажды… средь зыбистых дюн

Закричу, пропадая со страху…

И отделает бог черепаху

И… исторгнет мелодию рун!

То водица, то краски густы

В углублённых ласках звуколада…

Переходы – чтут даже кроты,

Твёрдо зная, зачем это надо.

Им бы грызть да поглубже копать

Лабиринты искусственной ночки,

Только детям-то что рассказать

О пылавшем в дыре уголёчке?

Можно чутким и правильным слыть,

Отличая породу от шлака,

Но за правдой – наверх выходить.

Вопреки преимуществам мрака.

Рыбинск 90-х

Неловкость гордая. Бурлацкая столица.

Стремленье в люди, не владея пиджаком.

Здесь даже Волга любит морем притвориться,

И чайки стонут самым русским языком.

Как водной гладью всё связалось воедино:

От стрелки – мост, особняки, музей, собор…

Навстречу – серость, сырость, на костях плотина,

Попытки чуждые назваться не собой.

Вермонтский житель слыл здесь банщиком в Софийке,

В Казанской церкви долго плесневел архив.

Здесь чтут Суркова, а не Шарля Кро, не Рильке,

Но в герб – пропавшую стерлядку поместив.
–

Звучит Крестовая почти что как Крещатик,

И рыбьим жиром фонари напомнят Санкт…

Но близ развалин чьё-то вырвется проклятье,

И ты куда глаза девать не знаешь сам.

Отдаляясь и вновь приближаясь,

Погружаясь в сумбур бытия,

Не стараясь, чтоб вспыхнула жалость —

Беспримерная трусость твоя,

В стороне от толчеи и событий

Уловить удивленье зеркал,

Говорящих глазам: соберите

Все цветы, что закат разбросал,

Все огни, находившие душу,

Чтоб спокойно могла отойти,

Все слова от «боюсь» до «не струшу»,

Все прозренья на мглистом пути.

Россия

Белые вьюги и чёрные речки,

Белые ночи и чёрные сны…

Вдовьи дрожащие свечки

Вечной гражданской войны.

Сколько в неистовом, лае и вое

Ты заглушила скорбей?

Имя своё, от князей родовое,

Всё ж возвратила себе.

Добрая, грешная, неделовая —

Заднею мыслью крепка…

И до конца понимаю едва я,

Чем же ты сердцу близка.

Остановись, мгновенье, и постой,

А я пройду, не прикасаясь, мимо

Осенней рощи, слишком золотой,

Что ранит красотой неотвратимо.

Иль, сказочными бликами дразня,

Сорвись на юг, куда уходит стая.

А я замру, пусть длится без меня,

Как чей-то сон, эпоха золотая.

Как дышали холодом, свободы

С затаённым привкусом печали!

Перед веком, вышедшим из моды,

Всё права никчёмные качали.

Вот теперь молчим в бесправье нищем —

Приживалы сумеречной зоны.

И свободы призрачной не ищем,

И клянём продажные законы.

Ассоль, не дождавшаяся Артура

Ветер поёт в твоё окно

Песню свою без слов,

Мачты боярышников давно

В трепете парусов.

Волны на взморье и резво Гуль

Машет крылом с земли.

С углем Ассоль опускает куль,

Видя корабль вдали.

Волны как струны вновь звучат,

В море растут леса,

И превращает земной закат

В алые – паруса.

Привычно строишь из песка,

Из глины обжигать,

На память, где растёт строка,

Надежду возлагать.

А снег и лёд – материал

Первейший у зимы…

Да век недолог, разум мал

И малодушны мы.

Облака, сбиваясь в стаи, не доскажут

Ослепительную исповедь свою.

Зеленея, зрея, травы не докажут,