Чтение онлайн

ЛЧ

1 Об этой пьесе см. также письмо 78. Пьеса «Фарс о Клопове, или Гарун аль Рашид» опубликована посмертно в альманахе «Петрополь» (СПб, 1992, № 4).

2.09.81

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень я огорчился, что Вы так поняли пьесу. Его я и не собирался трогать. Тогда я тронул и Льва Николаевича, писавшего Александру III и Николаю II, и святейшего А[ндрея] Д[митриевича]. Я писал о клоповщине, чисто русском явлении, о той вере, что они не знают, а им можно что-то объяснить. И удачливый пример Клопова доказывает, что объяснить ничего нельзя, что история идет своим путем, что поезд тронется и раздавит всех действующих лиц. Пьеса безнадежная. И мне грустно, что Вы не поняли этой безнадежности, а увидели полемику с ним, с которым я полемики не хочу. Мое мнение о нем Вы знаете, оно не изменилось1.

За все Ваши словесные замечания спасибо. Большую часть из них я учту. Хотя считаю, что язык — вещь условная. Можно ли писать о XVIII веке языком XVIII века? В языке должен быть только знак времени. Этот знак, мне кажется, в пьесе есть.

Настроение у меня по-прежнему скверное. Стихов мало.

Хочется в Москву, повидать Вас. Но это может получиться только к концу сентября.

Не знаю, приедем ли мы с Галей, но один я приеду наверняка.

Сезон у нас, слава Богу, закончился. Можно надеяться, что как-то наладится работа.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Намек на А.И. Солженицына.

14/IX 81

Дорогой Давид Самойлович.

Я вовсе и не думала, что Ваша пьеса — против него. Да и думала бы — меня бы это не удивило и не рассердило: меня сердит не то, что с ним спорят или не соглашаются (я сама со многим спорю и не соглашаюсь из того, о чем он говорит), а когда ставят под сомнение его благородство и чистоту. (См. Часовой). Но дело в том, что с основной идеей Вашей пьесы — особенно после Вашего разъяснительного письма — я совершенно не согласна. Я думаю, что история вовсе не постороннее нам какое-то явление, а нечто, творимое нами — каждым из нас — не только героями, гениями или мучениками. «От кого зависит будущее? — спрашивает Герцен и отвечает (в главе «Роберт Оуэн») — да от нас с вами, читатель». И далее, он же: «Проповедь нужна людям». И еще: «Проповедь, обращенная не только к гонимым или равнодушным, а и к гонителям» (цит[ирую] по памяти). Изо всех персонажей Вашей пьесы более всех по душе мне — главный герой, которому Вы дали почему-то такую отвратительную фамилию. (Почему не нейтральную: Дубов? Лобов?) Этот человек деятельно и упорно творит добро — например, старается восстановить честь зря оклеветанного чиновника и его неповинной семьи. Очень хорошее и совсем не напрасное занятие. Он наивен, но истинно правы наивные, безрасчетные люди; скептики только кажутся правыми. Вы утверждаете, что пытаться объяснить что-нибудь им, т. е. владыкам, царям, гонителям — зряшное дело. Вы неправы. Прав маркиз Поза, прав доктор Гааз, правы декабристы, пытавшиеся объяснить мерзавцу Николаю I необходимость уничтожения в армии телесных наказаний. Прав Герцен, в отчаянии бросивший издавать «Колокол», п[отому] ч[то] ему показалось, что проповедь его напрасна. Она была напрасна с 63 по 70-й год, 1863–1870, а через век уже и не напрасна. Я верю в закон сохранения духовной энергии; ни одно правое слово не пропадает зря, особенно — слово в искусстве.

«Да, слепы люди, низки тучи»1,

но слово вовсе не бессильно, а просто человеческая жизнь слишком коротка, чтобы убедиться в силе слова… Ни Герценовские обращения к Александру II, ни Толстовские и Соловьевские — к Александру III — вовсе не были бесполезны, хотя в ту минуту никого не спасли. Они спасают и очищают душу тех, кто писал их (это очень важно), и тех, кто читает их теперь, да ведь неизвестно и когда может проснуться душа адресата.

Потому Клопов в моих глазах герой положительный (хотя я и постаралась бы кое-чему его научить).

О языке. Вы совершенно правы: не требуется писать сплошь на языке того времени, которое изображено; нужен только знак. Это верно! Однако в пьесе о 1916 годе не должны встречаться ультравульгарные выражения другого — нашего времени («Она так переживает!»). Знаки должны быть вкраплены в никакую, в нейтральную речь, а не в противоположную. Вот Вам примеры: книга Ходасевича о Державине написана отнюдь не на языке XVIII века; однако края авторского текста легко срастаются с цитатами из документов того века. А Эйдельмана я читать не могу. Он языка не знает, возраста слов не чувствует. Цитаты из документов начала XIX века совершенно противоречат одесскому жаргону самого автора. Книгу о тончайшем стилисте Лунине я не могла читать (вопреки восторгам «всех»). Эйд[ельман] прекрасный исследователь и ужасный писатель.

Хочу Вас видеть. Гале и детям привет. Будьте здоровы.

ЛЧ

1 Строка из стихотворения А. Блока «На смерть Комиссаржевской».

29/X 81

Дорогой Давид Самойлович.

Поздравляю Вас с рождением внука.

А какое это чувство — дед? Я никогда не была и уже никогда не буду бабушкой. Но я знаю, что к внукам как-то иначе относятся, чем к детям (впрочем, Ваш случай необычный, п[отому] ч[то] маленький будет расти далеко от Вас).

Когда К.И. стал прадедом и его однажды спросили: «К.И., а Вам странно, что вы — прадед?», он ответил: «Что я прадед — это мне не странно, но вот что мой сын — дед, вот этого я постичь не могу».

Вчера было двенадцатилетие со дня смерти К.И. По этому случаю — в доме 50 человек и пр., и моя бессонница накануне и после, и сегодня я еще не совсем в себе. (Для меня срыв сна — болезнь потом на неделю.) Опять болит нога, болит сердце и пр. Наверное, и работать сегодня не смогу.

Поздравляю с выходом «Залива». Если захочется — пришлите.

У нас с дачей все по-прежнему неясно. Вчера мы устроили выставку переписки по этому поводу: два хамских письма из Литфонда, Люшино письмо т. Демичеву, и, затем, коронный номер: ответ «Лит. Газеты» неизвестным нам гражданам, посетившим музей и написавшим туда, что этот музей надо сохранить. «Лит. Газ.» ответила им, что они, видимо, ошиблись, что существует Библ[иотека] им. К.И.Ч., а никакого Музея — нет. О, лавры Герострата. Намечен уже писатель фронтовик, кот[орый] займет эту дачу. Но оба сына К.И. были фронтовиками, и один убит.

ЛЧ

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за письмо. Я по-прежнему пребываю в состоянии апатии и печали, к чему не привык и что совершенно не соответствует моей натуре. Поехал, чтобы развеяться, в Ленинград. Но и там протосковал четыре дня.

Что-то лениво читаю, записываю какие-то стихи — короткие, потому что на длинные нет сил.

Развлекает немного состояние деда. Хочется повидать внука. Но это возможно не раньше января.

О болезни Наполеона говорили, что это Ватерлоо, вошедшее внутрь. Какое-то Ватерлоо засело и во мне.

Понимаю, что на фоне всех Ваших дел мои хвори выглядят несерьезно. Но даже зуб, когда болит, мешает жить.

Посылаю Вам «Залив» и несколько новых стихотворений.

Любящий Вас

Д. Самойлов

1 Пометка Л.К.: получено 27.11.81.

28/XI 81

Дорогой Давид Самойлович. В ответ на такое письмо, как Ваше, мне следовало бы ответить: «Не грустите!», но лицемерить не стану, п[отому] ч[то] мне самой до такой степени грустно, что язык не поворачивается утешать.

Грустите! Мы не увидим неба в алмазах!

Но будем жить и нелицемерно признаваться в своей грусти. И, сквозь нее, работать. (Работа — наркоз.)

Спасибо за книжку. Читаю ее помаленьку — «Залив», — читаю, перечитываю, читаю старое и новое. Прекрасная книжка, и Вы обязаны радоваться ей, хотя, наверное, она уже отстала от Вас. Из новых очень хорош «Рихтер» и два новые Свободные стиха (т. е. собственно для меня новых). Поняла, что не понимаю «Учителя и ученика» и что из Ваших поэм на самом деле люблю только «Ближние страны». А Ствош1 в моем хозяйстве мог бы и отсутствовать (это не оценка, это — факт моей биографии). Ужасно обрадовалась я трем стихотворениям, посвященным М[арии] С[ергеевне] П[етровых]. Удивительные стихи — никак невозможно постичь, каким способом передана в них, живет в них Мария Сергеевна. А — живет.