Чтение онлайн

25/I 81

Дорогой Давид Самойлович.

…Ваши новые стихи Часовому восхитительны, но, но, но… Впрочем, я ведь не сомневалась, что так оно и будет; «всё свершилось по писанью»1 — и даже не по писанью, а по его желанью. Он так и хотел, всё при нем. А она по три раза в день звонит дочерям и рыдает в телефон. Но, думаю, и это скоро пройдет — и — все к лучшему в этом лучшем из миров.

Самое лучшее, что Часовой примирился с моим бывшим жильцом — получил от него письмо и телеграмму — и теперь, я думаю, перестанет браниться. Судить о его чувстве чести буду по тому, выскажет ли он своему врагу-другу «в лицо» (письмом) всё то, что он высказывал о нем2.

Радуюсь улучшению здоровья Слуцкого, и повидались Вы, и книга у него вышла — всё это хорошо. Мне хотелось бы попытаться эту книгу прочесть. Слуцкий — поэт, чья поэзия недоступна моему пониманию. По-видимому, это у меня возрастное, это не его воля, а моя. Смысл я понимаю; поэзии не слышу совсем или почти совсем. М. б. если бы прочла все подряд, целиком — поняла бы (так бывает). Но книги этой у меня нет.

Я перечла Цветаеву «Искусство при свете совести». Очень умно.

Слышали ли Вы о такой поэтессе: Лариса Миллер? Она прислала мне свои стихи. Шрифт мучительный. Каковы стихи — пока не знаю.

Трудящейся Гале привет. Очень жалею, что Вы грустны, что нечто неприятное грызет Вас (в добавление!) — быть может, я и присоветую что-нибудь, когда увидимся? (Впрочем, я дурной советчик: всегда примеряю, как сделала бы я — а это неверно.)

Будьте, по крайней мере, здоровы. Привет Гале и коварной Варваре.

Л.Ч.

1 Строка из стихотворения Блока «Всё свершилось по писаньям…» («Жизнь моего приятеля», 3).

2 Речь идет об отношениях Л.З. Копелева с А.И. Солженицыным.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Два дня, как я узнал о Л[еве] и Р[ае]. Стало совсем печально. Так хоть была иллюзия временности. Конечно, только иллюзия. Ужу было ясно, что прощались навсегда1. И все же…

Л[ьву] удалось «сохранить лицо». Но утешение это слабое. Он все давно замыслил. Думаю, что в 77-м году внутренне это созрело. Нужны были только внешние обоснования.

Скорее всего, начнется генеральное перетаскивание всего семейства. Боюсь, что и Кома2 тронется. Его жена, во всяком случае, будет его к этому толкать. А у него натура ивановская.

С отъездом К[опелевых] закрылся последний информационный центр всемосковского значения. Как ни суетен был Л[ев] в общении, эту функцию он выполнял.

Теперь еще одно окно закрыто.

Да и грустно, что никогда не увидишь это большое, добродушное, общительное тело. Многое с ним уехало.

У меня новостей нет. Стихи не пишутся.

Мальчики постоянно болеют. Погода скверная. Так что ничего хорошего.

Прочитал воспоминания Слонимского3. Довольно пустые и банальные.

Что у Вас? Как себя чувствуете? Как работа?

Привет Вам от Гали.

Ваш Д.С.

1 В январе 1981 года Л.З. Копелев и Р.Д. Орлова Указом Верховного Совета были лишены советского гражданства.

2 Кома — домашнее имя Вячеслава Всеволодовича Иванова (р. 1929). Вяч. Вс. Иванов — филолог, переводчик, сын писателя Всеволода Иванова. Его жена — Светлана — дочь Р.Д. Орловой от первого брака.

3 См.: М.Л. Слонимский. Избранное. В 2 т. Т. 2. Л.: Худож. лит., 1980.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень обрадовался, получив Ваше письмо. Хотя ничего не пишете о здоровье и работе. Хочется об этом знать.

Ваше сообщение о контактах А.И. с Часовым весьма любопытное. Придется Часовому изымать из своей книги главу об А.И. Иначе контакты не продолжатся.

Я несколько получшал: чувствую себя получше и работаю. Правда, работа была «деловая» — писал сценарий «Кота в сапогах». Теперь это закончено. Колеблюсь: приниматься ли за прозу или продолжать переписывать пьесу. Проза — такая махина, что страшно и браться. Еще не знаю.

Дело, о котором писал Вам, все еще меня томит. Я ввязался в большую переписку. Но об этом при встрече.

Читаю том «Прометея», посвященный Толстому2. Его так много, что иногда кажется, что слишком.

О двухдневной поездке в Ленинград, кажется, уже упоминал. Поэты там очень умелые, но совсем скучные. А город дивный, удивительный, даже в метельный, неуютный день.

Ларису Миллер я знаю. Мне кажется, что она хорошая поэтесса. Ученица Тарковского (так считается). И человек, говорят, хороший.

Напишите обязательно о своем здоровье!

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: Два письма Д. Самойлова, полученные 2.2.81.

2 См.: Прометей: Ист. — биогр. альманах. Серия «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия. Т. 12, 1980. (150-летию со дня рождения Л.Н. Толстого посвящается).

4/II 81

Дорогой Давид Самойлович.

Получила от Вас сразу два письма. Спасибо. Вы еще раздумываете, за что браться — за прозу или за пьесу? И стихи не пишутся. У меня такое чувство, что сейчас не может писаться ни у кого ничего: ничто ничего не диктует. А ведь без диктовки — что и напишешь? Можно то, можно это, а можно и ничего. Не на что отвечать.

Даже на письма отвечать трудно: нечем.

Начну с дела. Мой большой друг, Ал[ексей] Ив[анович] Пантелеев, послал Вам, еще в конце ноября, свою книжку: «Приоткрытая дверь». Вы никак не откликнулись, и он беспокоится: получили Вы ее, нет ли? Книга замечательная. В ней рассказы и очерки разные: и высокого класса («Дом у Египетского моста») и не очень-то, но там есть отдел «Дневники и записные книжки» — это просто объедение. Мне будет досадно, если эта книга пропадет.

Что касается Часового, то мне его не жаль, то есть не жалею я о своей разлуке с ним. Я с ним давно разлучилась, я его разлюбила бесповоротно — и не из-за розни во мнениях (мнений у него на самом деле никаких нет), а из-за его поверхностности, всеядности, неразборчивости в людях. Вы пишете: «все-таки это было окно». Да. Но в последние годы — мутное и, при разбросанности, весьма целенаправленное. Цели этой я не сочувствовала. То, что с ним сейчас, — это и есть достигнутая им, давно поставленная цель. Так что жалеть его самого — не ради него, ради себя — не приходится. Напротив: достиг. Ее же мне жаль — и ради себя и ради нее. Ей трудно, она сестра, бабушка, мать. Правда, он ей заменяет всех, но ведь он невнимателен, заботиться ни о ком (при большой и несомненной доброте) не способен — в общем, ей я отнюдь не завидую и за нее боюсь.

А[лександр] И[саевич] поступил, как ему свойственно — т. е. великодушно. Впрочем, я не уверена в полноте его осведомленности. Как бы там ни было, я рада за обоих — ведь издавна и тесно связана их жизнь, что же напоследок-то ссориться? Да и добряку так не пристала, так не к лицу злоба, которую он источал. (Плюрализм! Где ты?)

Получаете ли Вы «Вопросы литературы»? Читали ли блоковский № и там Люшину публикацию: отрывки из дн[евник]ов К.И. о Блоке, по-моему, очень интересную1. В последнем же № за 1980 г. опубликованы 5 рецензий Мандельштама на разные книжки: Санникова, Адалис… Рецензии эти читать не очень приятно (хотя иногда разбор блестящий); но там, в предисловии Герштейн, содержится истинное чудо: неопубликованное стихотворение Мандельштама. И какое! Чудесное даже рядом с его собственными стихами2.