Чтение онлайн

Я уже почти собрался вернуться к Корэну на холм, когда один из «несуществующих» решил поупражняться в меткости и запустил в меня камнем. Он оказался мазилой, о чем я ему тут же сообщил. С возмущенным сопением он потянулся было за вторым снарядом, но маленький безобидный воробейчик превратился в разъяренного птеродактиля и спикировал, норовя оттяпать обидчику что-нибудь жизненно важное. Тот мгновенно исчез со сцены, и следующие полчаса почти весь лагерь гонялся за ящером с саблями и топорами. А еще через несколько минут на волю вырвался доблестный волкодав Гера, перекусал множество оккупантов и исчез в степи. Лагерь айранов постепенно успокаивался.

– Дело плохо, - сообщил я Корэну, появляясь на нашем наблюдательном холме, и пересказал все услышанное в лагере. – Нам нужна армия, иначе Свободные Земли станут айранской колонией. Хотя я ума не приложу, зачем айранам это понадобилось.

– Значит, станут, - пожал плечами он. – Какая со Свободных Земель армия? И даже если бы её реально было собрать – не за одну же ночь. И из кого – из лесных охотников, птичек и ежей? У нас населения-то – по пальцам пересчитать.

– Ну, чтобы по пальцам – это монстром надо быть, сторуким – как минимум. Кстати, есть мысль…

– Что, руки отращивать?

– Да прям! Попросить, кто посильнее: Василиска, Горгону, Туманного Аргамака.

– Вэйл, не смеши мои ботинки – стоять щекотно. Пока ты с ними договоришься, пока каждому объяснишь, со Свободными Землями можно будет попрощаться, - с досадой махнул рукой Корэн.

– И что ты предлагаешь?

– Ты же у нас Бесконтрольная…

– Альтруизмом не страдаю.

– Никто не страдает. Ни ты, ни Василиск, ни Аргамак, никто из способных помочь.

– Угу. Это называется - давить на жалость.

– Это называется – обращаться к здравому смыслу.

– Ничего здравого. Ты хоть знаешь, что со мной будет? И с тобой, кстати, тоже.

– Да что бы ни было. Тебе же самому жить негде будет без своего Аджалейн.

– Мое дело предупредить… Наслаждайтесь зрелищем!

Я вскинул руки, и черный огонь послушно отозвался, взметнулся от земли возле моих ног, обдав волной холода, и расширяющейся дугой пошел вниз с холма. Корэн, оказавшийся к нему слишком близко, восхищенно выдохнул облако пара и шагнул бы в огонь, не поймай я его за воротник и не заставь смотреть в другую сторону. Слишком притягательна оказалась Корэнова сила для моей стихийной сущности. Одна моя часть крепко держала его за воротник, а вторая воспринимала как добычу, едва удерживаясь, чтобы по той же руке не пошла Корэнова энергия, тепло и жизнь.

Стихийная часть Черного Огня была вечно голодна, и айранский лагерь стал для нее невиданным пиршеством. Никогда раньше на моей памяти огню не перепадало столько живой добычи, не баловал я себя чужой энергией. Максимум, если только в Бездну кто нечаянно свалится, или на алтарь кого-нибудь занесет, специально ли, случайно – не важно. А тут – целая армия. Огонь пировал, и чем больше доставалось мне энергии, тем слабее я себя контролировал. Последнее воспоминание относилось к тому, чтобы убрать друга (имен я уже не воспринимал) подальше от того, чем я был на самом деле.

Мой город тонет в печали,

Я погиб час назад.

Дельфин.

Очнулся я под матерчатым пологом, наверное, палатки, в состоянии удивительной отрешенности и легкости. Поднес к глазам руку – она слабо, но заметно светилась. Свет тонкими нитями стекал с пальцев, впитывался в землю и в одежду; кажется, он окутывал меня целиком. Я встал, равнодушно отметив, что надето на мне что-то вроде черной шелковой простыни, и вышел из палатки, прошел по окружавшему её лагерю, ни мало не озаботившись, чей он и откуда взялся. Удивляла тишина. Что-то случилось со слухом, потому что я слышал, как ходит ветер по степи, как купается в траве туман, как в лучах вечернего солнца шипят дальние облака, а вокруг меня совершенно бесшумно ходили давно мертвые люди. Смерть их я замечал как отсутствие приятного глазу и вкусу светящегося кокона, а они при виде меня разбегались, чтобы ненароком не попал на мертвую кожу мой живой струящийся с пальцев, с волос и одежды свет, потому что второй раз им уже не встать, земля не отпустит. Точнее, она-то отпустит, земля никого не держит – только предлагает покой, но ни у кого не хватит воли её покинуть. И этих подняла чужая воля, не своя, но они были рады и такому подобию жизни. А я был жизнью. Настоящей, концентрированной, искренней. Не знаю, как я себя тогда чувствовал – кажется, никак. Я не знал, как это возможно - чувствовать самого себя, зато других ощущал в совершенстве: траву, птиц, мертвецов, чьи-то лесные заблудшие души. Еще, кажется, была печаль. Светлая бездонная печаль с оттенком равнодушия, печаль за всех и ни за кого, печаль живого всепрощающего мира. Навстречу мне вышел человек, окутанный еле заметной дымкой жизни, я протянул к нему руку, и дымка потянулась к моей руке, к родственной живой субстанции. Я не слышал, что человек говорил, но видел, как светлели его черные глаза, пока дымка уходила ко мне, как слабели руки, зачем-то сжавшие мою ладонь. Он припал на колено, лег на землю, я опустился на колени рядом, глядя в погибающие глаза, на бледное, уже лишенное внутренней жизненной силы лицо. Я был жизнью, и ради жизни он умирал…

Дальнейшие события точно описать не берусь из-за капризов восприятия. То, что показалось мне легким движением где-то за левым плечом, спасло остатки Корэновой жизни. Один из зомби (а это был именно их лагерь) решил вмешаться и с боевым кличем «Анархия – мать порядка!» влепил мне стволом березки грандиозный подзатыльник, я просто-напросто отвлекся, чтобы оглянуться, и свет потек из моей руки обратно к Корэну, у которого хватило ума, слегка набравшись сил, уползти с поля действия. По крайней мере, подальше от меня. Я в это время с легким интересом и все той же мировой печалью смотрел, как зомби замахивается березкой для второго удара, и вдруг потянулся к нему всем своим светом, всей жизнью. Тот в панике, вызванной абсолютно не свойственным зомби инстинктом самосохранения, бросил зеленеющую на глазах березу, мгновенно пустившую в землю корни, и метнулся прочь из лагеря и из леса. Я расправил огромные черные светящиеся крылья, постоял несколько секунд в раздумьях и взлетел над вершинами деревьев. Отсюда я слышал и голоса зомби, и шум в ветвях деревьев, и как Корэн, пытаясь встать, костерит меня проклятым хищником и чокнутой стихией, и вольную реку айранской магии, аркой связывающую их далекий город с соседним клочком равнины. Но больше всего занимало мое внимание черное поле за холмом, ощущавшееся как часть меня. То есть, не ощущавшееся вовсе, потому что все, ко мне не относящееся, я чувствовал очень четко. Например, ветер, мчащийся к этому полю вместе с подхваченными птичками, листьями и прочей живой и неживой мелочью. Я позволил ветру подхватить себя и спланировал к черноте внизу, опустился среди вгрызающегося в землю черного пламени, слыша, как стонет больная земля. Печаль моя отозвалась на этот стон, и я поманил пламя к себе, собирая его в ладони, освобождая землю от чужой стихии.

Земля благодарно дышала, а я, сложив крылья, зачем-то пошел обратно в лагерь, и стекавший с меня свет оживлял мертвую землю, сухую траву, мышей и муравьев, где они были. На пустой, стерилизованной черным огнем земле появлялись из сияющих капель невиданные ранее цветы и травы, зверушки и бабочки. На холме возле лагеря я улегся на траву и заснул, а свет жизни по-прежнему струился с пальцев, с волос, с одежды и впитывался в землю.

Мы идем, летим, плывем,

Наше имя – Легион!

«Агата Кристи».

Очнулся я в той же палатке. Наверное, это становилось традицией – подбирать меня в чистом поле и приносить сюда. Я же помню, что не сам пришел. В палатку заглянул зомби, встретил мой взгляд и шуганулся от полога, побежал сообщать Корэну. Я встал и вышел наружу, впервые за много сотен лет с удивлением ощущая тяжесть во всем теле, пока не понял, что это только контраст с недавней отрешенной легкостью. Вспомнил, где нахожусь, сообразил, что леса здесь не должно быть, и удивился еще раз.

Из соседней палатки вышел хмурый настороженный Корэн.

– Доброе утро? – предположил я.

– Совсем доброе, - буркнул он. – Предупреждать надо.

– Я пытался.

– Ну, ну, пытался… Ты хоть знаешь, что там выросло?

– Где?

– Где ты спал.

– Не знаю. Я вообще мало что знаю. Может, расскажешь?

– Может, и расскажу. Пойдем, посмотришь, что ты натворил. В прямом смысле слова «творить».

На холме росло Древо. Не просто дерево, а именно Древо, огромная тварь из сердца Хаоса, линии которого я принадлежу. Ствол очертаниями явно напоминал женское тело, покрытое грубой красно-коричневой корой, далеко наверху змеились и колыхались в своем неведомом ритме чешуйчатые ветви, листья-глаза, листья-ладони, качались длинные пряди зеленой шерсти, огромные алые цветы. Древо спало, я точно знал, что оно спит, но на землю смотрели тысячи пристальных очей. Крону венчал конский хвост, в основании которого спал гигантский глаз.

– Подойди, если хочешь, - предложил Корэн.- Его даже зомби боятся.

– Они и меня боялись, - вспомнил я вояку с березкой.

– Ну, знаешь ли, тебя бояться стоило. Ты же хищник! Ты же меня чуть не убил! Причем ты хищник коварный – я никогда не был так счастлив, как умирая ради твоей квинтэссенции жизни! Ладно, проехали, - усилием воли успокоился Корэн.- Что сейчас говорить. Пойдешь к нему?

– Пойду, - кивнул я, глядя на спящее Древо, и медленно двинулся к холму.

– Оно, кстати, еще и рожает, - сообщил мне вслед Корэн.