Стихотворения (1884 г.), Бенедиктов Владимир Григорьевич

Стихотворения (1884 г.)

Бенедиктов Владимир Григорьевич

Шрифт:

Распутие

Мне памятно: как был ребенком я – Любил я сказки; вечерком поране И прыг в постель, совсем не для спанья, А рассказать чтобы успела няня Мне сказку. Та, бывало, и начнет Мне про Иван-царевича. «Ну вот, – Старушка говорит, – путем-дорогой И едет наш Иван-царевич; конь Золотогривый и сереброногой – Дым из ушей, а из ноздрей огонь – Стремглав летит. Да вдруг и раздвоилась Дорожка-то: одна тропа пустилась Направо, вдаль, через гористый край; Другая же тропинка своротилась Налево – в лес дремучий, – выбирай! А тут и столб поставлен, и написан На нем наказ проезжему: пустись он Налево – лошадь сгинет, жив ездок Останется; направо – уцелеет Лихой золотогрив, сереброног, А ездоку смерть лютая приспеет. Иван-царевич крепко приуныл: Смерть жаль ему коня-то; уж такого Ведь не добыть, он думает, другого, А всё ж себя жаль пуще, своротил Налево», – и так далее; тут бреду Конец не близко, много тут вранья, Но иногда мне кажется, что я Вдоль жизни, как Иван-царевич, еду – И, вдумавшись, в той сказке нахожу Изрядный толк. Вот я вам расскажу, Друзья мои, не сказку и не повесть, А с притчей быль. Извольте: я – ездок, А конь золотогрив, сереброног – То правда божья, истина да совесть. И там и здесь пути раздвоены – Налево и направо. Вот и станешь, – Которой же держаться стороны? На ту посмотришь да на эту взглянешь. Путь честный – вправо: вправо и свернешь, Коль правоту нелицемерно любишь, Да тут-беда! Тут сам себя погубишь И лишь коня бесценного спасешь. Так мне гласит и надпись у распутья. Живи ж, мой конь! Готов уж повернуть я Направо – в гору, в гору – до небес… Да думаешь: что ж за дурак я? Эво! Себя губить! – Нет! – Повернул налево, Да и давай валять в дремучий лес! Между 1850 и 1856

Прежде и теперь

Я не люблю воспоминаний – нет! О, если б всё, всё сердце позабыло! Пересмотрев ряды минувших лет, Я думаю: зачем всё это было? Прошедшее за мною, как змея, Шипя, ползет. Его я проклинаю. Всё, что узнал, ношу как бремя я И говорю: «Зачем я это знаю?» Под разума критической лозой Вся жизнь моя мне кажется ошибкой. На что смотрел я прежде со слезой, Теперь смотрю с насмешливой улыбкой. Пред чем горел я пламенем грудным, Пред тем стою с бесчувственностью трупа; О том, что мне казалось неземным, Готов сказать: «Как это было глупо!» А для чего желал бы я забыть Минувшее? – Чтоб сердцем стать моложе И в будущем возобновить всё то же, Все глупости былые повторить, – Растратить вновь святые упованья, И, опытов хватая барыши, За них продать и девственность незнанья, И светлое ребячество души. Как весело, пока живешь и любишь, И губишь всё, что думал век любить!.. Нехорошо всё это погубить, А хорошо, пока всё это губишь. Между 1850 и 1856

Н. Б. Вележеву

(При посылке собрания стихотворений)

Блюститель первого условья Всех наслаждений жизни сей, Вы – доктор наш, вы – страж здоровья, И свят ваш подвиг средь людей. Я – стихотворец, и на лире Дано играть мне в этом мире – В сей скудной сфере бытия, Где мы живем, томимся, тужим; Но не гармонии ль мы служим, Почтенный доктор, вы и я? Вникает в тайны механизма Телесных сил ваш зоркий взгляд, Чтоб наши струны организма Порой настроивать на лад, Чтоб вновь они, в их полном ходе, Пристроясь к жизни торжеству, Звучали песнию природе И громким гимном божеству; По строгим правилам науки Соразмеряете вы их, – А я ввожу в размеры звуки И их слагаю в мерный стих – И счастлив, ежели хоть слово, Хоть звук, обдуманный в тиши, Встает и живо, и здорово Со дна болезненной души. И так – мы сходными тропами Идем, и – ваш слуга по гроб – Кладу пред вашими стопами Мое собранье рифм и стоп, Да служат вам порой, хоть редко, В забаву легкую оне, Как все рецепты ваши метко Всегда служили в пользу мне. Между 1850 и 1856

Вьющееся растение

Собственною слабостью в дольний прах повержено, Зелье пресмыкается, Но могучим деревом на пути поддержано – На него взбирается. Глядь! Растенье гибкое ветвью переплетного Крепкий ствол опутало, Прицепилось к мощному, листьев тканью плотною Всю кору закутало; Жмется зелье хилое к дереву суровому, Хилому здоровится, – Выше с утра к вечеру, с ночи к утру новому Гуще всё становится, – И потом, от мощного будто б не зависело, С прихотью раскинулось, Высь чела древесного, взвившись, перевысило, Да потом как ринулось Вниз каскадом лиственным: в воздухе разбросанных Стеблей кисть богатая, Как волос всклокоченных, гребнем не причесанных, Густота косматая, Свесилась, качается; дерево ж, навьючено Этой тяжкой ношею, Наклонилось, сгорбилось; кажется, измучено Долей нехорошею. Больно, грустно дереву, к небу вместе с братьями Некогда подъятому, А теперь согбенному, душными объятьями Беспокойно сжатому. А ведь с лаской, кажется, с дружбою, с любовию То растенье стелется По стволу древесному, словно плотью-кровию С ним радушно делится. Отчего ж здесь видима участь невеселая, С горем неразлучная? Ах, есть ласки горькие, есть любовь тяжелая И приязнь докучная. Между 1850 и 1856

Что-то будет?

Я предрассудков враг, но я не чужд гаданья Над тайной участью цветущего созданья, Вступающего в свет с чувствительной душой И сердцем трепетным. Что будет? Боже мой! Что деву юную ждет в этом мире строгом, Богатом в горестях, а в радостях убогом? Какой ей в жизни путь судьбой определен? Кто будет спутник ей? Кто будет этот он? И мне хотелось бы не пошлые приветы Ей дать в приданое, но добрые советы, И на далекий путь снабдить ее притом Дорожной грамотой, хранительным листом. «О рок земной! Смягчись, – рукою всемогущей Созданью нежному дай светлый день грядущий! – Так с теплой просьбою взываю я к судьбе. – Не изомни цветка, врученного тебе! Злой бурей не обидь едва расцветшей розы!» А там, от тихих просьб переходя в угрозы, Я повелительно судьбе в глаза смотрю И, пальцем ей грозя: «Так помни ж» – говорю, Как будто бы она должна быть мне послушна, А та на всё глядит спокойно, равнодушно. Между 1850 и 1856

Чувство

Подумаешь: к чему все эти бури – Гроза страстей? Мне так легко с тех пор, Как на тебя упал мой бедный взор И плавать стал очей твоих в лазури. Мне кажется – я так тебя люблю, Так хорошо мне было бы с тобою, Так по себе, что я с моей судьбою Поладил бы, и на душу мою Сошла бы та спокойная отрада, То тихое довольство добрых душ, Которого не трогай, не нарушь – И ничего уж более не надо! Между 1850 и 1856

Я знаю

Я знаю, – томлюсь я напрасно, Я знаю, – люблю я бесплодно, Ее равнодушье мне ясно, Ей сердце мое – неугодно. Я нежные песни слагаю, А ей и внимать недосужно, Ей, всеми любимой, я знаю, Мое поклоненье не нужно. Решенье судьбы неизменно. Не так же ль средь жизненной битвы Мы молимся небу смиренно, – А нужны ли небу молитвы? Над нашею бренностью гибкой, Клонящейся долу послушно, Стоит оно с вечной улыбкой И смотрит на нас равнодушно, – И, видя, как смертный склоняет Главу свою, трепетный, бледный, Оно неподвижно сияет, И смотрит, и думает: «Бедный!» И мыслю я, пронят глубоко Сознаньем, что небо бесстрастно: Не тем ли оно и высоко? Не тем ли оно и прекрасно? Между 1850 и 1856

Смейтесь!

Еще недавно мы знакомы, Но я уж должен вам сказать, Что вы усвоили приемы, Чем можно сердце потерзать; Вы вникли в милое искусство Пощекотать больное чувство, Чтоб после, под его огнем, Свои фантазии на нем С прегармоническим расчетом Так ловко, верно, как по нотам, Слегка разыгрывать, смеясь, – Везде вам музыка далась! Вы проходили эту гамму, – И, с страшной злостью вас любя, В угоду вам, я сам себя Готов поднять на эпиграмму. Сквозь грани радужные призм Смотреть уж поздно мне, конечно, Да, сознаюсь чистосердечно: Мои мечты – анахронизм. О, смейтесь, смейтесь смехом явным! Не правда ль – чувство так смешно? Ему всегда иль быть забавным, Иль жалким в мире суждено. Простите! Я вернусь к рассудку… Когда ж мы встретимся опять, – Мы обратим всё это в шутку И будем вместе хохотать. Между 1850 и 1856

Сновидение (написано после посещения гостиниц)

Мне виделся сон – упоительный сон. Мне снилось: из пыли враждебной Чрез море и сушу я был унесен И замок предстал мне волшебный. Красиво смотрел он с своей высоты На прелесть природы окрестной; Лаская, его обнимали цветы При блеске лазури небесной. В фонтанах, в каскадах, под солнца лучом Вода говорливо резвилась, То била из грота студеным ключом, То озером светлым ложилась, – И птичка, взлетая, веселую трель В пространстве небес выводила, А в водном потоке играла форель И стерлядь степенно ходила. Роскошные виды со всех там сторон Являлись несытому зренью, Приветно кивали и ясень и клен Ветвями с отрадною тенью. Разумный владелец всё сам насадил, Сам доброй рукою посеял, И каждый иссохший сучок отделил, И свежую ветку взлелеял, – И с нежной заботой ходил он окрест, Призыву хозяйства послушно, И чудные виды пленительных мест Указывал гостю радушно. Всё было прекрасно! Но лучше всего, Что там озаряла денница, И лучше всех видов и замка того Была того замка царица. Живой, христианской, святой теплоты Являлось в очах ее много, И кроткого лика сияли черты Глубокою верою в бога, И ясно ее выражало чело Дел добрых прекрасную повесть, И сердцу при ней становилось тепло, Целилась молитвою совесть. Исчезнул мелькнувший мне сладостный сон, Но сердце его сохранило, – И думаю: «Более! как ясен был он! Да, полно, во сне ль это было?» Между 1850 и 1856

Прометей

Стянут цепию железной, Кто с бессмертьем на челе Над разинутою бездной Пригвожден к крутой скале? То Юпитером казнимый С похитительного дня – Прометей неукротимый, Тать небесного огня! Цепь из кузницы Вулкана В члены мощного титана Вгрызлась, резкое кольцо Сводит выгнутые руки, С выраженьем гордой муки Опрокинуто лицо; Тело сдавленное ноет Под железной полосой, Горный ветер дерзко роет Кудри, взмытые росой; И страдальца вид ужасен, Он в томленье изнемог, Но и в муке он прекрасен, И в оковах – всё он бог! Всё он твердо к небу взводит Силу взора своего, И стенанья не исходит Из поблеклых уст его. Вдруг – откуда так приветно Что-то веет? – Чуть заметно Крыл движенье, легкий шум, Уст незримых легкий шепот Прерывает тайный ропот Прометея мрачных дум. Это – группа нимф воздушных, Сердца голосу послушных Дев лазурной стороны, Из пределов жизни сладкой В область дольних мук украдкой – Низлетела с вышины, – И страдалец легче дышит, Взор отрадою горит. «Успокойся! – вдруг он слышит, Точно воздух говорит. – Успокойся – и смиреньем Гнев Юпитера смири! Бедный узник! Говори, Поделись твоим мученьем С нами, вольными, – за что Ты наказан, как никто Из бессмертных не наказан? Ты узлом железным связан И прикован на земле К этой сумрачной скале». «Вам доступно состраданье, – Начал он, – внимайте ж мне И мое повествованье Скройте сердца в глубине! Меж богами, в их совете, Раз Юпитер объявил, Что весь род людской на свете Истребить он рассудил. «Род, подобный насекомым! Люди! – рек он. – Жалкий род! Я вас молнией и громом Разражу с моих высот. Недостойные творенья! Не заметно в вас стремленья К светлой области небес, Нет в вас выспреннего чувства, Вас не двигают искусства, Весь ваш мир – дремучий лес». Молча сонм богов безгласных, Громоносному подвластных, Сим словам его внимал, Все склонились – я восстал. О, как гневно, как сурово Он взглянул на мой порыв! Он умолк, я начал слово: «Грозный! ты несправедлив. Страшный замысл твой – обида Правосудью твоему? – Ты ли будешь враг ему? Грозный! Мать моя – Фемида Мне вложила в плоть и кровь К правосудию любовь. Где же жить оно посмеет, Где же место для него, Если правда онемеет У престола твоего? Насекомому подобен Смертный в свой короткий век, Но и к творчеству способен Этот бренный человек. Вспомни мира малолетство! Силы спят еще в зерне. Погоди! Найдется средство – И воздействуют оне». Я сказал. Он стал ворочать Стрелы рдяные в руках! Гнев висел в его бровях, 0 «Я готов мой гром отсрочить!» – Возгласил он – и восстал. Гром отсрочен. Льется время. Как спасти людское племя? Непрерывно я искал. Чем в суровой их отчизне Двигнуть смертных к высшей жизни? И загадка для меня Разрешилась: дать огня! Дать огня им – крошку света – 1 Искру в пепле и золе – И воспрянет, разогрета, Жизнь иная на земле. В дольнем прахе, в дольнем хламе Искра та гореть пойдет, И торжественное пламя Небо заревом зальет. Я размыслил – и насытил Горней пищей дольний мир, – Искру с неба я похитил, И промчал через эфир, Скрыв ее в коре древесной, И на землю опустил, И, раздув огонь небесный, Смертных небом угостил. Я достиг желанной цели: Искра миром принята – И искусства закипели, Застучали молота; Застонал металл упорный И, оставив мрак затворный, Где от века он лежал, Чуя огнь, из жилы горной Рдяной кровью побежал. Как на тайну чародея, Смертный кинулся смотреть, Как железо гнется, рдея, И волнами хлещет медь. Взвыли горны кузниц мира, Плуг поля просек браздой, В дикий лес пошла секира, Взвизгнул камень под пилой; Камень в храмы сгромоздился, Мрамор с бронзой обручился, И, паря над темным дном, В море вдался волнорезом Лес, прохваченный железом, Окрыленный полотном. Лир серебряные струны Гимн воспели небесам, И в восторге стали юны Старцы, вняв их голосам. Вот за что я на терзанье Пригвожден к скале земной! Эти цепи – наказанье За высокий подвиг мой. Мне предведенье внушало, Что меня постигнет казнь, Но меня не удержала Мук предвиденных боязнь, И с Юпитерова свода Жребий мой меня послал, Чтоб для блага смертных рода Я, бессмертный, пострадал». Полный муки непрерывной, Так вещал страдалец дивный, И, внимая речи той, Нимфы легкие на воле Об его злосчастной доле Нежной плакали душой И, на язвы Прометея, Как прохладным ветерком, Свежих уст дыханьем вея, Целовали их тайком. Между 1850 и 1856

Дионисий и Филоксен

Вступает – на диво и смех Сиракузам – Тиран Дионисий в служители музам: Он лиру хватает, он пишет стихи; Но музы не любят тиранов холодных, – Творит он лишь груды рапсодий негодных, Исполненных вялой, сухой чепухи. Читает. В собранье все внемлют с боязнью. Зевать запретил он под смертною казнью, Лишь плакать дозволил, а те наконец Зевоту с таким напряженьем глотают, Что крупные слезы из глаз выступают, И, видя те слезы, доволен певец. Вот, думает, тронул! – Окончилось чтенье. Кругом восклицанья, хвалы, одобренье: «Прекрасно!» – И новый служитель камен, Чтоб выслушать суд знатока просвещенный, Зовет – и приходит к нему вдохновенный Творец дифирамбов, поэт – Филоксен. «Я снова взлетел на парнасские выси И создал поэму, – сказал Дионисий. – Прослушай – и мненья не скрой своего!» И вот – он читает. Тот выслушал строго: «Что? много ль красот и достоинств?» – «Не много». – «А! Ты недоволен. В темницу его!» Сказал. Отвели Филоксена в темницу, От взоров поэта сокрыли денницу, И долго томился несчастный. Но вот Свободу ему возвращают и снова Зовут к Дионисию. «Слушай! Готова Другая поэма, – тут бездна красот». И новой поэмы, достоинством бедной, Он слушает чтенье, измученный, бледный, Мутятся глаза его, хочется спать. Тот кончил. «Ну что? Хорошо ли» – Ни слова Ему Филоксен, – отвернулся сурово И крикнул: «Эй! Стража! В темницу опять!» Между 1850 и 1856

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13-16

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения (1884 г.)

Бенедиктов Владимир Григорьевич

Шрифт: