Стихотворения (1884 г.), Бенедиктов Владимир Григорьевич

Стихотворения (1884 г.)

Бенедиктов Владимир Григорьевич

Шрифт:

Отзыв на вызов (тем же девицам)

Вдоль жизни проходя средь терний, я привык Спокойно попирать колючую дорогу, Но чувствую в душе невольную тревогу, Когда вокруг меня колышется цветник, И девы юные – земные херувимы – В своих движениях легки, неуловимы, Живым подобием роскошного венка Свиваются вокруг поэта-старика, И зыблющийся круг существ полуэфирных Ждет песен от меня и свежих звуков лирных, А я, растерянный, смотрю, боясь дохнуть Тлетворным холодом на их цветистый путь, Боюсь на их восторг – невинных душ одежду – Набросить невзначай угрюмой мысли тень, Мечту их подломить или измять надежду И сумраком задеть их восходящий день… Нет! Нет, не требуйте, цветущие созданья, От ослабелых струн могучего бряцанья! Всё поле жизни вам я скоро уступлю, А сам, как ветеран, уж утомленный битвой, Безмолвно, с тайною сердечною молитвой, Вас, дети, трепетной рукой благословлю. Между 1850 и 1856

Письмо Авдель-Кадера

В плену у французов – светило Алжира – Эмир знаменитый. Содержат эмира Они в Амбуазе, где замка стена Крепка и надежна, – и пленник, доныне Летавший на бурном коне по пустыне, Уныло глядит в амбразуру окна. И вдруг под окном, как другая денница, Блестящая юной красою девица Несется на белом арабском коне, И взор – коя-нур – этот пламенник мира – Девицею брошен в окно на эмира, – И вспыхнула дева, и рдеет в огне. И завтра опять проезжает, и снова Взглянула, краснеет. Не надобно слова, – Тут сердце открыто – смотри и читай! Упрямится конь, но с отвагою ловкой Наездница с поднятой гордо головкой Его укрощает: эмир, замечай! И смотрит он, смотрит, с улыбкой любуясь, Как милая скачет, картинно рисуясь; Блеснул в его взоре невольный привет, Замеченный ею… Как быстро и круто Она повернула! – Такая минута И в сумраке плена для пленника – свет, Сн сам уже ждет ее завтра, и взгляды Кидает в окно, в ожиданье отрады, И светлым явленьем утешен опять; Но ревностью зоркой подмечена скоро Цель выездов девы, – и строгость надзора Спешила немые свиданья прервать. Эмир с этих пор в заключенье два года Не мог ее видеть. Когда же свобода Ему возвратилась, узнал он потом, Кто та, кем бывал он так радуем, пленный, И в память ей перстень прислал драгоценный С исполненным кроткого чувства письмом. «Хвала тебе, – пишет он, – ангел прелестный! Аллах да хранит в тебе дар свой небесный – Святую невинность! – О ангел любви! Прими без смущенья привет иноверца! В очах твоих – небо, ночь – в области сердца. О, будь осторожна, в молитве живи! О белая горлица! Бел, как лилея, Твой конь аравийский, но лик твой белее. Врага берегись: он и вкрадчив и тих, Но хищен и лют, хоть прикрашен любовью: Неопытной девы ползя к изголовью, Он девственных прелестей жаждет твоих. Змий хочет подкрасться и перси младые Твои опозорить: отталкивай змия, Доколе аллах не пошлет, как жену, Тебя с благодатью к супружеской сени! Прими этот перстень на память мгновений, Блеснувших мне радостью чистой в плену. Пред хитрым соблазном, пред низким обманом – Сей перстень да будет тебе талисманом! Сама ль поколеблешься ты – и тогда Скажи себе: «Нет! Быть хочу непреклонной. Нет, сердце, ты лжешь; пыл любви незаконной – Напиток позора и праздник стыда». И буди – светило домашнего круга, Хранящая верность супругу супруга! Будь добрая матерь и чадам упрочь И радость, и счастье! Когда не забудешь Священного долга – жить в вечности будешь, Младая аллаха прекрасная дочь!» Между 1850 и 1856

Ребенку

Дитя! Твой милый, детский лепет И сладость взгляда твоего Меня кидают в жар и трепет – Я сам не знаю – отчего. Зачем, порывом нежной ласки К земному ангелу влеком, Твои заплаканные глазки Целую жадно я тайком? Не знаю… Так ли? – Нет, я знаю: Сквозь ласку грешную мою Порой, мне кажется, ласкаю В тебе я маменьку твою; Я, наклонясь к малютке дочке, Хочу схватить меж слезных струй На этой пухлой детской щечке Другой тут бывший поцелуй, Еще, быть может, неостылый… То поцелуй святой любви Той жизнедательницы милой, Чья кровь, чья жизнь – в твоей крови; И вот, как божия росинка На листьях бледных и сухих, Твоя невинная слезинка Осталась на губах моих. Дитя! Прости мне святотатство! Прости мне это воровство! Чужое краду я богатство, Чужое граблю торжество. Между 1850 и 1856

Благодарю

Благодарю. Когда ты так отрадно О чем-нибудь заводишь речь свою, В твои слова я вслушиваюсь жадно И те слова бездонным сердцем пью. Слова, что ты так мило произносишь, Я, в стих вложив, полмира покорю, А ты мне их порою даром бросишь. Благодарю! Благодарю! Поешь ли ты – при этих звуках млея, Забудусь я в раздумье на часок; Мне соловья заморского милее Малиновки домашней голосок, – И каждый звук ценю я, как находку, За каждый тон молитву я творю, За каждую серебряную нотку Благодарю – благодарю. Под тишиной очей твоих лазурных Порой хочу я сердцем отдохнуть, Забыть о днях мучительных и бурных… Но как бы мне себя не обмануть? Моя душа к тебе безумно рвется, – И если я себя не усмирю, То тут уж мне едва ль сказать придется «Благодарю, благодарю». Но если б я твоим увлекся взором И поздний жар еще во мне возник, Ты на меня взгляни тогда с укором – И я уймусь, опомнюсь в тот же миг, И преклонюсь я к твоему подножью, Как старый грех, подползший к алтарю, И на меня сведешь ты милость божью. Благодарю! Благодарю! Между 1850 и 1856

Просьба

Ах, видит бог, как я тебя люблю, Ты ж каждый раз меня помучить рада, Пожалуйста – не мучь меня, молю, Пожалуйста – не мучь меня, – не надо! Прими подчас и пошлый мой привет, Избитое, изношенное слово! Не хорошо? – Что ж делать? – Лучше нет. Старо? – Увы! Что ж в этом мире ново? И сам я стар, и полон стариной, А всё теснюсь в сердечные страдальцы… Пожалуйста – не смейся надо мной! На глупости смотри мои сквозь пальцы! Молчу ли я? – Махни рукою: пусть! Дай мне молчать и от меня не требуй Моих стихов читанья наизусть, – Забыл – клянусь Юпитером и Гебой! Всё, всё забыл в присутствии твоем. Лишь на тебя я жадный взгляд мой брошу – Всё вмиг забыл, – и как я рад притом, Что с памяти свалил я эту ношу, Весь этот груз! Мне стало так легко. Я в тот же миг юнею, обновляюсь… А всё еще осталось далеко До юности… Зато я и смиряюсь. Мои мечты… Я так умерен в них! Мне подари вниманья лишь немножко, Да пусть ко мне от щедрых ласк твоих Перепадет крупица, капля, крошка! Я и не жду взаимности огня, Я в замыслах не так высокопарен! Терпи меня, переноси меня, – Бог знает как и то я благодарен! Между 1850 и 1856

Раздумье

Когда читаю я с улыбкой старика Написанное мной в то время золотое, Когда я молод был, – и строгая рука Готова изменить и вычеркнуть иное, – Себя остановив, вдруг спрашиваю я: Черты те исправлять имею ли я право? Порой мне кажется, что это не моя Теперь уж собственность, и, «мудрствуя лукаво», Не должен истреблять я юного греха В размахе удалом залетного стиха, И над его огнем и рифмой сладострастной Не должен допускать управы самовластной. Порой с сомнением глядишь со всех сторон И ищешь автора, – да это, полно, я ли? Нет! Это он писал. Пусть и ответит он Из прошлых тех времен, из той туманной дали! Чужого ли коснусь я дерзкою рукой? Нет! Даже думаю в невольном содроганье: Зачем под давнею, забытою строкой Подписываю я свое именованье? Между 1850 и 1856

Чесменские трофеи

Был то век Екатерины, В море наши исполины Дали вновь урок чалме, Налетев на сопостата, Нашей матушки ребята Отличились при Чесме. Наш орел изринул пламя – И поникло турков знамя, Затрещала их луна, Флот их взорван – и во влагу Брошен в снедь архипелагу, Возмущенному до дна. Пронеслась лишь весть победы Взликовали наши деды, В гуд пошли колокола, Пушки гаркнули в столице: Слава матушке царице! Храбрым детушкам хвала! Се добыча их отваги, – Кораблей турецких флаги В крепость вносятся – ура! – И, усвоенные кровно, Посвящаются любовно Вечной памяти Петра. Там – Невы в широкой раме Есть гробница в божьем храме Под короной золотой. Над заветной той гробницей С римской цифрой – I (единицей) Русский выведен – П (покой), Там – кузнец своей державы, Дивный плотник русской славы, Что, учась весь век, учил, С топором, с дубинкой, с ломом, С молотком, с огнем и громом, Сном глубоким опочил. По царицыну веленью Те трофеи стали сенью Над гробницею того, Чья вся жизнь была работа, Кто отцом, творцом был флота. Возбудителем всего. И гробница под навесом – Под густым знаменным лесом – Говорила за него… Всюду честь воздать хотела Продолжительница дела Начинателю его. Не умрут дела благие! Там соборне литургия Совершается над ним, Там – сановные все лица И сама императрица С золотым двором своим. И средь общего вниманья Для духовного вещанья Вышел пастырь на амвон, – То был он – медоречивый Славный пахарь божьей нивы, Словосеятель – Платон, – Тот, что посох брал, и, стоя Перед паствой, без налоя, Слух и сердце увлекал, И при страшносудных спросах, Поднимая грозно посох, Им об землю ударял. Вот он вышел бросить слово При ниспосланных нам снова Знаках божьих благостынь И изрек сначала строго Имя троичное бога С утвердительным «аминь». И безмолвье воцарилось… Ждали все – молчанье длилось. Мнилось – пастырь онемел. Шепот в слушателях бродит: «Знать, он слова не находит, Дар глагола отлетел». Ждут… и вдруг, к турецким стягам Обратясь, широким шагом Он с амвонного ковра Устремился на гробницу И простер свою десницу Над останками Петра. Все невольно содрогнулись, И тайком переглянулись, И поникшие стоят… Сквозь разлитый в сфере храма Дым дрожащий фимиама. Стены, виделось, дрожат. И, простертою десницей Двигнут, вскользь над той гробницей, Строй знамен, как ряд теней, Что вокруг шатром сомкнулся, Зашатался, всколыхнулся И развеялся над ней. И над чествуемым прахом Ризы пасторской размахом Всколебалось пламя свеч; Сень, казалось, гробовая Потряслась, и громовая Излилась Платона речь. И прогрянул глас витии: «Петр! Восстань! И виждь России Силу, доблесть, славу, честь! Се трофеи новой брани! Морелюбец наш! Восстани И услышь благую весть!» И меж тем как слов гремящих Мощь разила предстоящих, Произнес из них один Робким шепотом, с запинкой: «Что он кличет? – Ведь с дубинкой Встанет грозный исполин!» Между 1850 и 1856

Послание о визитах

К М. Ф. Штакеншнеидер

Вы правы. Рад я был сердечно От вас услышанным словам: Визиты – варварство, конечно! Итак – не еду нынче к вам И, кстати, одержу победу Над предрассудком: ни к кому В сей светлый праздник не поеду И сам визитов не приму; Святого дня не поковеркав, Схожу я утром только в церковь, Смиренно богу помолюсь, Потом, с почтеньем к генеральству, Как должно, съезжу по начальству И крепко дома затворюсь. Обычай истинно безумный! Китайских нравов образец! День целый по столице шумной Таскайся из конца в конец! Составив список презатейный Своим визитам, всюду будь – На Острову и на Литейной, Изволь в Коломну заглянуть. И на Песках – и там быть надо, Будь у Таврического сада, На Петербургской стороне, Будь моря Финского на дне, В пределах рая, в безднах ада, На всех планетах, на луне! Блажен, коль слышишь: «Нету дома» «Не принимают». – Как огня, Как страшной молнии и грома Боишься длинного приема: Изочтены минуты дня – Нельзя терять их; полтораста Еще осталось разных мест, Где надо быть, тогда как часто Несносно длинен переезд. Рад просто никого не видеть И всех проклясть до одного, Лишь только б в праздник никого Своим забвеньем не обидеть, – Лишь только б кинуть в каждый дом Билетец с загнутым углом, Не видеть лиц – сих адских пугал… Что лица? – Дело тут не в том, А вот в чем: карточка и угол! Лишь только б карточку швырнуть, Ее где следует удвоить, И тут загнуть, и там загнуть, И совесть, совесть успокоить! Ярлык свой бросил, хлоп дверьми: Вот – на! – и черт тебя возьми! Порою ветер, дождь и слякоть, А тут визиты предстоят; Бедняк и празднику не рад – Чего? Приходится хоть плакать. Вот он выходит на крыльцо, Зовет возниц, в карманах шарит… Лицом хоть в грязь он не ударит, Да грязь-то бьет ему в лицо. Дорога – ад, чернее ваксы; Извозчик за угол скорей На кляче тощенькой своей Свернул – от столь же тощей таксы, Прочтенной им в чертах лица, К нему ревущего с крыльца. Забрызган с первого же шага, Пешком пускается бедняга, И очень рад уже потом, Когда с товарищем он в паре Хоть как-нибудь, тычком, бочком, На тряской держится «гитаре»: Так называют инструмент Хоть звучный, но не музыкальный, Который в жизни сей печальной Старинный получил патент На громкий чин и титул «дрожек», И поглядишь – дрожит как лист, Воссев на этот острый ножик, Поэт убогий иль артист. Я сам… Но, сколь нам ни привычно, Всё ж трогать личность – неприлично Свою тем более… Имен Не нужно здесь; итак – NN, Визитных карточек навьючен Колодой целою, плывет И, тяжким странствием измучен, К дверям по лестнице ползет, Стучится с робостью плебейской Или торжественно звонит. Дверь отперлась; привет лакейской Как раз в ушах его гремит: «Имеем честь, дескать, поздравить Вас, сударь, с праздником»; молчит Пришлец иль глухо «м-м» мычит, Да карточку спешит оставить Иль расписаться, а рука Лакея, вслед за тем приветом, И как-то тянется слегка, 0 И, шевелясь исподтишка, Престранно действует при этом, Как будто ловит что-нибудь Перстами в области воздушной, А гость тупой и равнодушный Рад поскорее ускользнуть, Чтоб продолжить свой трудный путь; Он защитит, покуда в силах, От наступательных невзгод Кармана узкого проход, 1 Как Леонид при Фермопилах. О, мой герой! Вперед! Вперед! Вкруг света, вдаль по океану Плыви сквозь бурю, хлад и тьму, Подобно Куку, Магеллану Или Колумбу самому, И в этой сфере безграничной Для географии столичной Трудись! – Ты можешь под шумок Открыть среди таких прогулок Иль неизвестный закоулок, Иль безымянный островок; Полузнакомого припомня, Что там у Покрова живет, Узнать, что самая Коломня Есть остров средь канавных вод, – Открыть полярных стран границы, Забраться в Индию столицы, Сто раз проехать вверх и вниз Через Надежды Доброй мыс. Тут филолог для корнесловья Отыщет новые условья, Найдет, что русский корень есть И слову чуждому «визиты», Успев стократно произнесть Извозчику: «Да ну ж! вези ты!» Язык наш – ключ заморских слов: Восстань, возрадуйся, Шишков! Не так твои потомки глупы; В них руссицизм твоей души, Твои родные «мокроступы» И для визитов хороши. Зачем же всё в чужой кумирне Молиться нам? – Шишков! Ты прав, Хотя – увы! – в твоей «ходырне» Звук русский несколько дырав. Тебя ль не чтить нам сердца вздохом, В проезд визитный бросив взгляд И зря, как, грозно бородат, Маркер трактирный с «шаропёхом» Стоит, склонясь на «шарокат»? Но – я отвлекся от предмета, И кончить, кажется, пора. А чем же кончится всё это? Да тем, что нынче со двора Не еду я, останусь дома. Пускай весь мир меня винит! Пусть всё, что родственно, знакомо И близко мне, меня бранит! Я остаюсь. Прямым безумцем Довольно рыскал прежде я, Пускай считают вольнодумцем Меня почтенные друзья, А я под старость начинаю С благословенного «аминь»; Да только вот беда: я знаю – Чуть день настанет – динь, динь, динь Мой колокольчик, – и покою Мне не дадут; один, другой, И тот, и тот, и нет отбою – Держись, Иван – служитель мой! Ну, он не впустит, предположим; И всё же буду я тревожим Несносным звоном целый день, Заняться делом как-то лень – И всё помеха! – С уголками Иван обеими руками Начнет мне карточки сдавать, А там еще, а там опять. Как нескончаемая повесть, Всё это скучно; изорвешь Все эти листики, а всё ж Ворчит визитная-то совесть, Ее не вдруг угомонишь: «Вот, вот тебе, а ты сидишь!» Неловко как-то, неспокойно. Уж разве так мне поступить, Как некто – муж весьма достойный Он в праздник наглухо забить Придумал дверь, и, в полной мере Чтоб обеспечить свой покой, Своею ж собственной рукой Он начертал и надпись к двери: «Такой-то-де, склонив чело, Визитщикам поклон приносит И не звонить покорно просит – Уехал в Царское Село». И дома дал он пищу лени, Остался целый день в тиши, – И что ж? Потом вдруг слышит пени: «Вы обманули – хороши! Чрез вас мы время потеряли – Час битый ехали, да час В Селе мы Царском вас искали, Тогда как не было там вас». Я тоже б надписал, да кстати ль? Прочтя ту надпись, как назло, Пожалуй, ведь иной приятель Махнет и в Царское Село! Апрель 1856

«Увы! мечты высокопарной…»

Увы! мечты высокопарной Прошел блаженный период. Наш век есть век утилитарный, – За пользой гонится народ. Почти с младенчества изведав Все тайны мудрости земной, Смеемся мы над простотой Своих отцов и добрых дедов; Кряхтим, нахмурив строгий взгляд, Над бездной жизненных вопросов, И каждый отрок наш – философ, И каждый юноша – Сократ. У нас всему дан путь научный, Ходи учебным шагом кровь! Нам чувство будь лошадкой вьючной, Коровкой дойною – любовь! Не песен мы хотим любовных, – Нам дело подавай, поэт! Добудь из следствий уголовных Нам занимательный предмет! Войди украдкой в мрак темницы, В вертеп разбоя, в смрад больницы И язвы мира нам открой! Пусть будет висельник, колодник, Плетьми казненный огородник, Ямщик иль дворник – твой герой! Не терпим мы блестящей фразы, Нам любо слово «обругал» И пуще гибельной заразы Противен каждый мадригал; И на родных, и на знакомых Готовя сотни эпиграмм, О взятках пишем мы в альбомах Цветущих дев и милых дам, Но каюсь: я отстал от века, – И мне ль догнать летучий век? Я просто нравственный калека, Несовременный человек; До поздних лет мне чувство свято, Я прост, я глуп, и – признаюсь! – Порой, не видя результата, Я бредням сердца предаюсь, Мечтой бесплодною взлелеян, Влачу страдальческую грусть, Иными, может быть, осмеян – Я говорю: бог с ними! Пусть! Но в мире, где я всем измучен, Мне мысль одна еще сладка, Что если Вам я и докучен, То Вы простите чудака, Который за предсмертной чашей, Как юбилейный инвалид, На прелесть молодости Вашей С любовью старческой глядит И, утомленный жизни битвой, В могильный скоро ляжет прах С миролюбивою молитвой И словом мира на устах. 24 декабря 1856

Война и мир

Смотришь порою на царства земли – и сдается: Ангел покоя по небу над миром несется, Всё безмятежно, безбранно, трудится наука, Знание деда спокойно доходит до внука; В битве с невежеством только, хватая трофеи, Борется ум человека и копит идеи, И ополчавшийся некогда дерзко на веру Разум смиряется, кротко сознав себе меру, И, повергаясь во прах пред могуществом божьим, Он, становясь в умилении веры подножьем, Злые свои подавляет насмешки над сердцем, С нищими духом – глядишь – стал мудрец одноверцем. Мысли крыло распускается шире и шире. Смотришь – и думаешь: «Есть человечество в мире. Господи! Воля твоя над созданием буди! Слава, всевышний, тебе, – образумились люди, Выросли дети, шагая от века до века, Время и мужа увидеть в лице человека! Мало ль он тяжких, кровавых свершил переходов?. Надо ж осмыслиться жизни в семействе народов!» Только что эдак подумаешь с тайной отрадой – Страшное зло восстает необъятной громадой; Кажется, демон могучим крылом замахнулся И пролетел над землей, – целый мир покачнулся; Мнится, не зримая смертными злая комета, Тайным влияньем нарушив спокойствие света, Вдруг возмутила людей, омрачила их разум; Зверствуют люди, и кровию налитым глазом Смотрят один на другого, и пышут убийством, Божий дар слова дымится кровавым витийством. Мысли божественный дар углублен в изысканья Гибельных средств к умножению смертных терзанья, Брошены в прах все идеи, в почете – гремушки; Проповедь мудрых молчит, проповедуют – пушки, И, опьянелые в оргии дикой, народы Цепи куют себе сами во имя свободы; Чествуя в злобе своей сатану-душегубца, Распри заводят во имя Христа-миролюбца; Злобствует даже поэт – сын слезы и молитвы. Музу свою окурив испареньями битвы, Опиум ей он подносит – не нектар; святыню Хлещет бичом, стервенит своих песен богиню; Судорог полные, бьют по струнам его руки, – Лира его издает барабанные звуки. «Бейтесь!» – кричат сорванцы, притаясь под забором, И поражают любителей мира укором; Сами ж, достойные правой, прямой укоризны, Ищут поживы в утробе смятенной отчизны. Если ж иной меж людьми проповедник восстанет И поучительным словом евангельским грянет, Скажет: «Покайтесь! Исполнитесь духом смиренья!» – Все на глашатая грозно подъемлют каменья, И из отчизны грабителей каждый вострубит: «Это – домашний наш враг; он отчизны не любит». Разве лишь недр ее самый смиренный снедатель Скажет: «Оставьте! Он жалкий безумец-мечтатель. Что его слушать? В безумье своем закоснелом Песни поет он тогда, как мы заняты делом». «Боже мой! Боже мой! – думаешь. – Грусть и досада! Жаль мне тебя, человечество – бедное стадо! Жаль…» Но окончена брань, – по домам, ратоборцы! Слава, всевышний, тебе, – есть цари-миротворцы. 1857

Верю

Верю я и верить буду, Что от сих до оных мест Божество разлито всюду – От былинки вплоть до звезд. Не оно ль горит звездами, И у солнца из очей С неба падает снопами Ослепительных лучей? В бездне тихой, черной ночи, В беспредельной глубине Не оно ли перед очи Ставит прямо вечность мне? Не его ль необычайный Духу, сердцу внятный зов Обаятельною тайной Веет в сумраке лесов? Не оно ль в стихийном споре Блещет пламенем грозы, Отражая лик свой в море И в жемчужине слезы? Сквозь миры, сквозь неба крышу Углубляюсь в естество, И сдается – вижу, слышу, Чую сердцем божество. Не оно ль и в мысли ясной, И в песчинке, и в цветах, И возлюбленно-прекрасной В гармонических чертах? Посреди вселенной храма, Мнится мне, оно стоит И порой в глаза мне прямо Из очей ее глядит. 1857

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14-16

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения (1884 г.)

Бенедиктов Владимир Григорьевич

Шрифт: