Старый дом, старый друг, посетил яНаконец в запустеньи тебя,И былое опять воскресил я,И печально смотрел на тебя. Двор лежал предо мной неметённый,Да колодец валился гнилой,И в саду не шумел лист зелёный -Жёлтый — тлел он на почве сырой. Дом стоял обветшалый уныло,Штукатурка обилась кругом,Туча серая сверху ходилаИ всё плакала, глядя на дом. Я вошел. Те же комнаты были;Здесь ворчал недовольный старик;Мы беседы его не любили,Нас страшил его чёрствый язык. Вот и комнатка — с другом, бывало,Здесь мы жили умом и душой;Много дум золотых возникалоВ этой комнатке прежней порой. В неё звездочка тихо светила,В ней остались слова на стенах;Их в то время рука начертила,Когда юность кипела в душах. В этой комнатке счастье былое,Дружба светлая выросла там,А теперь запустенье глухое,Паутины висят по углам. И мне страшно вдруг стало. Дрожал я,На кладбище я будто стоял,И родных мертвецов вызывал я,Но из мертвых никто не восстал.
7
Старый дом (стр. 39).
Дом отца Герцена — И. А. Яковлева в Москве, в Большом Власьевском переулке, где Герцен жил до 1830 года.
Ночь темна, на небе тучи,Белый снег кругом,И разлит мороз трескучийВ воздухе ночном.Вдоль по улице широкойИзбы мужиков -Ходит сторож одинокой,Слышен скрип шагов.Зябнет сторож; вьюга смелоЗлится вкруг него;На морозе побелелаБорода его.Скучно! радость изменила,Скучно одному;Песнь его звучит унылоСквозь метель и тьму.Ходит он в ночи безлунной,Бела утра ждётИ в края доски чугуннойС тайной грустью бьёт.И, качаясь, завываетЗвонкая доска…Пуще сердце замирает,Тяжелей тоска.
8
Деревенский сторож (стр. 41).
Белинский писал Боткину: "Ночной сторож" Огарёва — прелесть. В душе этого человека есть поэзия". Положено на музыку Алябьевым.
1840
КРЕМЛЬ
За тучами чуть видима луна,Белеет снег в туманном освещеньи,Безмолвны стогны, всюду тишина,Исчезло дня бродящее движенье.Старинный Кремль угрюмо задремалНад берегом реки оледенелой,И колокол гудящий замолчал,Затворен храм и терем опустелый.Как старый Кремль в полночной тишинеЯвляется и призрачен и страшен,В своей зубчатой затворясь стенеИ вея холодом угрюмых башен!Лежит повсюду мертвенный покойЕго кругом ничто не возмущает,Лишь каждый час часов унылый бойО ходе времени напоминает.
1840 (?)
НА СМЕРТЬ Л<ЕРМОНТОВ>А
Ещё дуэль! ещё поэтС свинцом в груди сошел с ристанья.Уста сомкнулись, песен нет,Все смолкло… Страшное молчанье!Тут тщетен дружеский привет…Все смолкло: грусть, вражда, страданье,Любовь — все, чем душа жила…И где душа? куда ушла?Но я тревожить в этот мигВопроса вечного не стану;Давно я головой поник,Давно пробило в сердце рануСомненье тяжкое, — и крикВ груди таится… Но обмануЖить не дает холодный ум,И веры нет, и взор угрюм.И тайный страх берёт меня,Когда в стране я вижу дальней,Как очи, полные огня,Закрылись тихо в миг прощальный,Как пал он, голову склоня,И грустно замер стих печальныйС улыбкой скорбной на устах,И он лежал, бездушный прах.Бездушней праха перед нимГлупец ничтожный с пистолетомСтоял здоров и невредим,Не содрогаясь пред поэтом,Укором тайным не томим;И, может, рад был, что пред светомХвалиться станет он подчас,Что верны так рука и глаз.А между тем над мертвецомСияло небо, и лежалаСтепь безглагольная кругом,И в отдалении дремалаЦепь синих гор — и все в такомУспокоеньи пребывало,Как будто б миру жизнь егоНе составляла ничего.А жизнь его была пышна,Была роскошных впечатлений,Огня душевного полна,Полна покоя и волнений;Всё, всё изведала онаЗначенье всех её мгновенийОн слухом трепетным внималИ в звонкий стих переливал.Но, века своего герой,Вокруг себя печальным взоромСмотрел он часто — и поройСебя и век клеймил укором,И желчный стих, дыша враждой,Звучал нещадным приговором…Любил ли он, или желал,Иль ненавидел — он страдал.Сюда, судьба! ко мне на суд!Зачем всю жизнь одно мученьеПоэты тягостно несут?Ко мне на суд — о провиденье!Века в страданиях идут,Или без всякого значеньяИ провиденье, и судьбаПустые звуки и слова?А как бы он широко могБлаженствовать! В душе поэтаБыл счастья светлого залог:И жар сердечного привета,И поэтический восторг,И рай видений, полных света,Любовью полный взгляд на мир,Раздолье жизни, вечный пир…Мой бедный брат! дай руку мне,Оледенелую дай руку,И спи в могильной тишине.Ни мой привет, ни сердца мукуТы не услышишь в вечном сне,И слов моих печальных звукуНе разбудить тебя вовек…Ты глух стал, мертвый человек!Развеется среди степейМой плач надгробный над тобою,И высохнет слеза очейНа камне хладном… И порою,Когда сойду я в мир теней,Раздастся плач и надо мною,И будет он безвестен мне…Спи, мой товарищ, в тишине!
1841
LE CAUCHEMAR
[Кошмар (франц.)]
Мой друг! меня уж несколько ночейПреследует какой-то сон тревожный;встаёт пред взором внутренним очейНасмешливо и злобно призрак ложный,И смутно так всё в голове моей,Душа болит, едва дышать мне можно,И стынет кровь во мне… Хочу я встать,И головы не в силах приподнять. То Фауст вдруг, бессменною тоской,Желаньем и сомнением убитой,Идет ко мне задумчивой стопойС погубленной, безумной Маргаритой;И Мефистофель тут; на них рукойОн кажет мне с улыбкой ядовитой.Другую руку мне кладет на грудь,Я трепещу и не могу дохнуть. Потом я вдруг Манфредом увлечён;Тащит меня, твердя о преступленьи,Которому давно напрасно онУ бога и чертей просил забвенья…Уж вот на край я бездны приведён,Стремглав мы вниз летим — и нет спасенья…Я замираю, и по телу лёдС губительным стремлением идёт. Но вдруг стоит принц Гамлет предо мной,Стоит и хохотом смеётся диким…Безумный, нерешительный геройНе мог любить, ни мстить, ни быть великим, -И говорит, что точно я такой,С характером таким же бледноликим…И я мечтой в прошедших днях ношусь,И сам себе так гадок становлюсь… Насилу сон слетел с тяжёлых век!..Я Байрона и Гёте начитался,И мне дался Шекспиров человек -И только!.. В жизни ж я и не сближалсяС их лицами, да и не сближусь ввек…Но холод долго в теле разливался,И долго я ещё не мог вздохнуть,И в тёмные углы не смел взглянуть…
Выпьем, что ли, Ваня, С холода да с горя;Говорят, что пьяным По колено море.У Антона дочь-то Девка молодая:Очи голубые, Славная такая!Да богат он, Ваня! Наотрез откажет,Ведь сгоришь с стыда, брат, Как на дверь укажет.Что я ей за пара? Скверная избушка!..А оброк-то, Ваня? А кормить старушку?Выпьем, что ли, с горя! Эх, брат! да едва лиБедному за чаркой Позабыть печали!
9
Кабак (стр. 48).
Огарёв написал к этому стихотворению следующий комментарий: "Да, мне многое и многое хочется схватить из поэтической грусти и жизни России. Наша народность довольно оригинальна и содержит довольно глубокий поэтический элемент, чтоб трудиться представлять её в поэтических образах. И именно надо спуститься в низший слой общества. Тут-то истинная народность, всегда трагическая. Высший и средний слой, довольно уродливо проникнутый европейской жизнью, имеет больше комического элемента". Положено на музыку Алябьевым.
1841
МНОГО ГРУСТИ!
Природа зноем дня утомленаИ просит вечера скорей у бога,И вечер встретит с радостью она,Но в этой радости как грусти много!И тот, кому уж жизнь давно скучна,Он просит старости скорей у бога,И смерть ему на радость суждена,Но в этой радости так грусти много!А я и молод, жизнь моя полна,На радость мне любовь дана от бога,И песнь моя на радость мне дана,Но в этой радости как грусти много!
<1841>
ПОЛДЕНЬ
Полуднем жарким ухожу яНа отдых праздный в темный лесИ там ложусь, и все гляжу яМежду вершин на даль небес.И бесконечно тонут взорыВ их отдаленьи голубом;А лес шумит себе кругом,И в нем ведутся разговоры:Щебечет птица, жук жужжит,И лист засохший шелестит,На хворост падая случайно,И звуки все так полны тайной…В то время странным чувством мнеВсю душу сладостно объемлет;Теряясь в синей вышине,Она лесному гулу внемлетИ в забытьи каком-то дремлет.
<1841>
ДРУЗЬЯМ
Мы в жизнь вошли с прекрасным упованьем,Мы в жизнь вошли с неробкою душой,С желаньем истины, добра желаньем,С любовью, с поэтической мечтой,И с жизнью рано мы в борьбу вступили,И юных сил мы в битве не щадили.Но мы вокруг не встретили участья,И лучшие надежды и мечты,Как листья средь осеннего ненастья,Попадали и сухи и желты,И грустно мы остались между нами,Сплетяся дружно голыми ветвями.И на кладбище стали мы похожи:Мы много чувств, и образов, и думВ душе глубоко погребли… И что же?Упрёк ли небу скажет дерзкий ум?К чему упрёк?.. Смиренье в душу вложимИ в ней затворимся — без желчи, если можем.
Начало 1840-х
ХАНДРА
Бывают дни, когда душа пуста:Ни мыслей нет, ни чувств, молчат уста,Равно печаль и радости постылы,И в теле лень, и двигаться нет силы.Напрасно ищешь, чем бы ум занять, -Противно видеть, слышать, понимать,И только бесконечно давит скука,И кажется, что жить — такая мука!Куда бежать? чем облегчить бы грудь?Вот ночи ждешь — в постель! скорей заснуть!И хорошо, что стало все беззвучно…А сон нейдет, а тьма томит докучно!
Гуляю я в великом божьем миреИ жадно впечатления ловлю,И все они волнуют грудь мою,И струны откликаются на лире.Взойдет ли день, засветит ли луна,Иль птица в роще тёмной встрепёнется,Или промчится с ропотом волна,Мне весело и хорошо поётся.Я слушаю, уходят взоры вдаль,И вдруг в душе встаёт воспоминанье,И воскресает прежняя печаль,И ноет сердце, полное страданья.Взойдет ли день, засветит ли луна,Иль птица в роще тёмной встрепёнется,Или промчится с ропотом волна,И грустно мне и хорошо поётся.
10
"Гуляю я в великом божьем мире…" (стр. 53).
Стихотворение представляет собой часть письма к Евдокии Васильевне Сухово-Кобылиной (1819 — 1896), сестре драматурга А. В. Сухово-Кобылина, друга юности поэта. Ей посвящен большой цикл стихотворений, не вошедший в данное издание, под названием "ВисЬ der Liebe" ("Книга любви").