В птичий месяц моего рожденьяневпопад леса свистят: июль!Росы, рассыпаясь от паденья,умывают родину мою.На горах костры горят без дыма,жжет заря заказанный сосняк.С тропками витыми и пустыми —вся земля, как озеро, ясна.И, признаюсь — по своей охоте,въявь мне снится, только замолчу,что лечу я в синем самолете,часовым над родиной лечу...Чуть качая на озерах лодки,трубят в трубы в гнездах падуновгорода Урала — самородкис дымчатыми зернами домов.Выше труб взвиваются дороги,цепи гор шатая на весах;поднялись орлиные крутоги,полегли лосиные леса.За горами реки ходят кругом,гнутся пашни, падают луга,тополя по лесенке до югавсходят на серебряных ногах.Бродит море Черное потопом,все эскадры ставит на отвод,вдоль по морю город Севастопольброненосной крепостью плывет.А за ним ни берега, ни края,жарко — без дорог и без оград —догорает и не догораетчерный и зеленый виноград.Карту стран заря перекроилазолотыми иглами пера,и кричу я: — Здравствуй, Украина,небо семицветного Днепра!..Ты берешь на славу и на годысиневу, как рек своих удой,золотое — от своих угодий,сок вишневый от своих садов.Но навстречу вскрылись перекрестной,трубной, зореходною рекоймедные московские оркестры,а оркестров — сорок сороков.И встает, броненный в красный камень,звезды из рубинов окрыля,мир, хранимый чистыми штыкамив воротах гранитного Кремля.Мир, хранящий в маршах Мавзолея,на граненых, каменных руках —яви и легендам — имя Ленин,сердцем, не сгорающим века.И, склонясь над музыкой печальной,честь отдав на медленном лету,тихо-тихо говорю: — Начальник,горы в громе и земля в цвету!..
1934
История орла, скалы и речки
Мальчишкой озорным, десятилетним,срываясь — грудь я расшибал в горах...Так понял я, что есть, как боль на свете,печаль и кровь, бессилие и страх.Над горным краем затворяла тучии молнии калила добелазубчатой гранью, кручею падучейсуровая орлиная скала.Ни зверьих нор, ни пепла, ни ступеней,во все века бесплоден черный склон.И вырубили орды поколенийна лбу ее проклятия времен.Тогда скалу хотел я сжечь глазами,бил камнями, ругая и кляня.Гранит молчал, за ненависть и завистьотщелкивая камни на меня.Стояли горы. Жгло неодолимо.Летели птицы с севера на юг.И, с неба петлей падая в долину,орел смотрел на голову мою.Горячий, кривоносый, черно-рыжий,он резал мир до моего плеча,жильцом взлетел на каменные крыши,крылами надо мною хохоча.Я думал — камень хищника догонит,дрожали руки, сердце жгло в груди...Я шел к реке, протягивал ладони,просил глаза и сердце остудить.Медянкой речка прозвана. По скалам,по желтым мхам, над ржавою рудойона шипела, падала, плясала,в лицо плевала медною водой....Как лихоманку, перенес я детство,за годы боль и страх переборол,И перешли навеки мне в наследствоскала, река и рыжий мой орел.В ту пору небо рдело не сгорая,рос город в зорях, в грохоте, в дыму,прогнав орла из каменного краякак будто по веленью моему.Строители! Удар, так без отдачи,под солнцем — жарко, жарко — при луне.Я был сто тысяч первым, а удача —дождем летела в руки и ко мне.Мне говорят: дворцам гранита мало...Вот — перфоратор, шнур и десять дней.В какую полночь — горстью аммоналаскалу орлов я вырвал до корней?Я ладил скрепы каменной плотине,работу принимая, словно бой,и забурлила речка по долинерекою полноводной голубой.И за пять лет — ни много и ни мало —за сердце, за работу и за громты, Родина, мне руки подымала,одаривала словом и добром.Вот только я орла не вижу снова...И если вы найдете клок крыла,до ржави черно-рыжего, сухого,-скажите мне, родные, про орла.Я подожду. На север — облакамилетит гроза, осеребрив траву.Так и живу я в городе из камняи до ста лет, пожалуй, доживу.
1934
Конец месяца апреля
Тихо сгасли звезды-недотрогипо ручьям, разбившим легкий лед.Зяблики спустились на дорогии совсем забыли про полет.Скоро вся окрестность похмелела,солнце становилось на ребро,и шатались сосны, по коленов снежной пене горных погребов.Закачалась речка, льды срезая,переправы руша, и на льдузаметался, закружился заяц,зимогор, почуявший беду.Грудь разбил и окровавил губыи от боли лег, а из-за скалгрозно выходили лесорубы,город мой дымил в крутые трубы,синим пеплом снег пересыпал.Дом мой ледоколом на причалелег от города и до реки.Ровно в полдень в двери постучалилегким топорищем земляки.Самый старший повстречал поклоном,поднял зайца со своей груди,отдал мне и наказал спокойно:— Зверь исходит кровью. Отходи...Только и сказал я: — Не просите...В дом прошел; не слыша никого,зайца положил на синий ситец,на подушки, к солнцу головой.Приходил с забоев вечерамии сидел над койкой до утра,в белые повязки кутал раны,в желтые листы целебных трав.А об этом со смешною лаской,тихо, тихо, будто не дыша,матери рассказывали сказкивсем светлоголовым малышам.В полдень приходили металлисты,школьники кричали у дверей,и дарили ягодник-трехлистникдевушки с цветных оранжерей.В полночь в окнах просыхали стекла,и, шаги прохожих затая,до зари заглядываясь в окна,город весь на цыпочках стоял.А часы стучали, льдины прели,десять раз по ним прошла заря,в комнате остались от апрелясерые листки календаря.На заре проснулся длинноухий:выгнул спину, к солнцу прыгнул сам,длинные повязки легким пухомразметал по каменным углам.В эту пору площади дрожалиот колес саженных и подков.В праздничных нарядах горожанерудобоев в горы провожалиоткрывать созвездья рудников.Через все мосты и перевозы,через каждый лог и перевалпонесли железные обозычерный хлеб и белый аммонал.Самородным золотом каймлены,плыли ровно, ветру вперекат,длинные багровые знаменау пехоты горной на руках.А посбочь дороги, через скалы,через ямы, не касаясь дна,пыль вилась да вершники скакали,кайлами звеня о стремена.И когда сирены протрубилидалеко, у самых облаков, —увидали все на битой пылиизразцовый след автомобилей,гусениц рубцы да сечь подков.Был короткий от разлуки вечер,незаметно канувший во тьму;полушалками окутав плечи,удивились женщины ему.Школьники вернулись в стежки улици не замечали сгоряча,что эскадры в лужах потонули,мельницы разбились на ручьях.Но уже в кострах на горных тропахобтекали пеной котелки.Будто в день всемирного потопадиким спотыкающимся скопомзвери пробивались на белки.Бурей завывали волчьи стаи,лось ревел, и задыхалась рысьтак, что в красных глотках клокоталипеной отраженные костры.И, гремя моторами, по следу,через все разливы полых рекшел на труд, на битву и победунежный-нежный сердцем человек.
1935
СОЛОВЬИНАЯ ПОРА
* Когда бы мы, старея год от году, *
Когда бы мы, старея год от году,всю жизнь бок о бок прожили вдвоем,я, верно, мог бы лгать тебе в угодуо женском обаянии твоем.Тебя я знал бы в платьицах из ситца,в домашних туфлях, будничной, такой,что не тревожит, не зовет, не снится,привыкнув жить у сердца, под рукой.Я, верно, посчитал бы невозможным,что здесь, в краю глухих полярных зим,в распадках горных, в сумраке таежномты станешь красным солнышком моим.До боли обмораживая руки,порой до слез тоскуя по огню,в сухих глазах, поблекших от разлуки,одну тебя годами я храню.И ты, совсем живая, близко-близко,все ласковей, все ярче, все живей,идешь ко мне с тревогой материнскойв изломе тонких девичьих бровей.Еще пурга во мгле заносит крышуи, как вчера, на небе зорьки нет,а я уже спросонок будто слышу:«Хороший мой. Проснись. Уже рассвет...»Ты шла со мной по горным перевалам,по льдинкам рек, с привала на привал.Вела меня, когда я шел усталым,и грела грудь, когда я замерзал.А по ночам, жалея за усталость,склонясь над изголовьем, как сестра,одним дыханьем губ моих касаласьи сторожила сон мой до утра.Чтоб знала ты: в полярный холод лютый,в душе сбирая горсть последних сил,я без тебя — не прожил ни минуты,я без тебя — ни шагу не ступил.Пусть старый твой портрет в снегах потерян,пусть не входить мне в комнату твою,пусть ты другого любишь, — я не верю,я никому тебя не отдаю.И пусть их, как назло, бушуют зимы, —мне кажется, я все переживу,покуда ты в глазах неугасимаи так близка мне в снах и наяву.
ИЗ ЦИКЛА «ВТОРАЯ РОДИНА»
Отход
Эй, прощай, которая моложе
всех своих отчаянных подруг.
А. Прокофьев
Прощевай, родная зелень подорожная,зори, приходящие по ковшам озер,золотые полосы с недозрелой рожью,друговой гармоники песенный узор.На последней ставке нашего прощаньястисну всем товарищам руки горячо.Сундучок сосновый с харчем да вещамиправою рукою вскину на плечо.И тогда — в минуту самую отчальную —проводить до улицы да за пустыривыходи, которая всех подруг печальнее,в распоследний, искренний раз поговорить.Дорогая, слушай... До своей околицы —никогда парнишку не ходи встречать.От тоски по городу извела бессонница,манит город молодость, далью грохоча.Может, не встречаться нам с прежнею улыбкою,ты — мои из памяти выметешь слова,песни колыбельные будешь петь над зыбкою,моего товарища мужем называть.Только помни: близким и далеким часом,если пожалеешь, что не шла со мной,встречу тем же самым парнем синеглазым,без обиды в сердце назову женой.................................................Взмокла на платочке кромка вырезная...Девушка осталась у родных краев...Принимай парнишку с синими глазами,город дымноструйный, в ремесло свое!
1932
Стихи первому другу — Михаилу Люгарину
Дружба — вместе, а табачок — врозь.
Дедова пословица
Ты о первой родине песню начинаешь,и зовут той песней — крепче во сто крат —пашни, да покосы, да вся ширь родная,да озер язевых — зорняя икра,да девчата в шалях, снегом припорошенных,озими колхозной ядреные ростки...И не бьется в сердце ни одна горошинадавней, доморощенной, избяной тоски....Ты о нашем городе песню затеваешь,и зовется в песне родиной второй,нас с тобой на подвиг срочно вызывая,до последней гайки наш Магнитострой.Может, послабее, может, чуть покрепчея пою о том же... И — навеселе,как родня — в обнимку, на одном наречьеходят наши песни по своей земле.Эта дружба затеваласьне на случай, не на срок,шла по снегу и по пыливсех исхоженных дорог.Вместе бросили деревнюи отправились в отход,начинали вместе строить,строим, выстроим завод.На одной подушке спали,вместе пили «Зверобой»,на работу выступалис красным флагом — будто в бой.Хлеб делили, соль делили,жизнь делили, как табак,и по графику носилиразъединственный пиджак.Каждый праздник, как награду,получали от страныто — рубаху из сатина,то — суконные штаны.Только вспомни, как, бывало,первый вечер, первый годмы певали под гармошкубез подсказок и без нот:«Ты, гармошка, — сине море,я — игрок на берегу...Лет семнадцати девчонкусебе поберегу...»А теперь, вздохнув глубоко,папиросу прикурив,я скажу тебе такое,что и прежде говорил:«Если ты ее полюбишь,либо дорог станешь ей, —отойду я от девчонки,первой радости моей.Смех забуду, всех забуду,тыщу раз вздохну на дню,на замок закрою сердце, —друга в сердце сохраню...»Только надо так договориться:в жар любой,в любую гололедьдружба — не снежинка и не птица,что по ветру может улететь.Все проверь,за правду не серчая,и запомни: в жизненном строюза твою походку отвечаю,как и ты ответишь за мою.Я тебя ценю не за улыбку,что как солнце в середине дня,даже шаг, похожий на ошибку,отдается в сердце у меня.Зори меркнут, тучи ходят рядом,как свинец, становится вода...Может, я ругаюсь злей, чем надо,слишком хмурю брови иногда.Кривду всю покуда не порушив,вечной правде верная сполна,бьется насмерть и за наши душислава наша — Родина-страна.Может, не додружим, не достроим,может, завтра, может, через часвыйдем мы с ровесниками строем,унося винтовки на плечах.В бой — так в бой, на битву, а не в драку,жизнью став на самом берегу,как шагнем мы в первую атаку,в первый раз ударим по врагу?..Если же отступишь перед тучей,по руке ударишь в черный сроки уйдешь, ничейный и колючий,перепутьями чужих дорог, —на минуту камнем станет нежность,ты иди, не думай обо мне...Встречу я тебя, товарищ, тем же,чем врага встречают на войне.И тогда-то — сердцем, а не речьювсей России — в мировом боюза твою походку я отвечутак же, как отвечу за свою.А покамест друг у другаты в долгу и я в долгу.Если в жизни станет туго,чем захочешь — помогу.Если я скажу сурово,вдруг обижу невзначай, —ты найди суровей слово,той же дружбой отвечай.А сегодня утром яснымпо уставу, в свой черед,выступаем с флагом краснымна великий фронт работ.Сердце просится наружу,не толчок дает — скачок.Вместе — служба,вместе — дружбаи матерый табачок.
1932
ИЗ ЦИКЛА «ОТКРЫТИЕ МИРА»
Звезды падают дождем
Где ты шел, сибирский леший,через мир и через громпо дороженькам нездешнимс колдованным топором?Ждал тебя я год и месяцв наши горные краяи поверил: спета песнясоколиная твоя.Вечер был. Сверкали звезды.И стоял товарищ мойчернобровый, грандиозный,бородатый и прямой.Он сказал: — Под небом синимшел любою стороной,нету города в России,не отстроенного мной.Он сказал: — А в смысле песниразговором не забавь,в небе звездочкой чудеснойобозначена судьба....Ночь налево, ночь направо,больше нечего сказать —триста звезд глядели прямов наши звездные глаза,и одна с зеленым цветом,будто цветик полевой,по неведомой приметезнала друга моего.Год мы вместе ели, пили,а вокруг Магнит-горыдень и ночь на всех стропилахпели наши топоры.Шла зима глубоким снегом,мы несли бессменный пост,темной ночью пали с небатри куста зеленых звезд.Мой товарищ ахнул с горя,в небо глянул и застыл:на высоком синь-просторене нашел своей звезды.Скинул шапку, вытер слезы,свету белому не рад,на земле знобят морозы,чтобы легче помирать.Чтобы ввек помина злогоне осталось за душой,поклонился нам без слова,распрощался и ушел.Безо всякой канители,тихо, смирно той зимойвсю неделю на постелипомирал товарищ мой.Койка жестка, как подметка,скукой выпито лицо,мир бедней на четверть водки,на полпуда огурцов....По Руси и по Россиинапролет и наугадсмерть ходила, смерть косилатыщу лет тому назад...Встал старик худой и грозный,непокорный, как гроза,изругал святые звездыза прекрасные глаза.И во всей бывалой силеизрекает в те поры:— Нонче звезды отменили,володеют топоры....Снова звоном, снова хрустомзагулял у наших горгордость парней Златоуста,сердцем кованный топор.В перепалку, в перестрелкукак ударили в леса,компасы рванули стрелки,перепутав полюса.Над ночным долинным юромкак взгремели топоры,показали реомюрытридцать градусов жары.Под огнем в четыре солнцастены города кладем.Неба нет, земля трясется,звезды падают дождем.
1934
История орла, скалы и речки
Мальчишкой озорным, десятилетним,Срываясь, грудь я расшибал в горах...Так понял я, что есть, как боль на свете,печаль и кровь, бессилие и страх.Над горным краем затворяла тучии молнии калила добелазубчатой гранью, кручею падучейсуровая орлиная скала.Ни зверьих троп, ни пепла, ни ступеней —во все века бесплоден черный склон.И вырубили орда поколенийна лбу ее проклятия времен.Тогда скалу хотел я сжечь глазами,бил камнями, ругая и кляня.Гранит молчал, за ненависть и завистьотщелкивая камни на меня.Стояли горы. Жгло неодолимо.Летели птицы с севера на юг.И, с неба петлей падая в долину,орел смотрел на голову мою.Горячий, кривоносый, черно-рыжий,он резал мир до моего плеча,жильцом взлетал на каменные крыши,крылами надо мною хохоча.Я думал — камень хищника догонит,дрожали руки, сердце жгло в груди...Я шел к реке, протягивал ладони,просил глаза и сердце остудить.Медянкой речка прозвана. По скалам,по желтым мхам, над ржавою рудойона шипела, падала, плясала,в лицо плевала медною водой....Как лихоманку, перенес я детство,за годы боль и страх переборол.И перешли навеки мне в наследствоскала, река и рыжий мой орел.В ту пору небо рдело, не сгорая,рос город в зорях, в грохоте, в дыму,прогнав орла из каменного края,как будто по веленью моему.Строители! Удар, так без отдачи,под солнцем — жарко, жарко — при луне.Я был сто тысяч первым, а удача —дождем летела в руки и ко мне.Мне говорят: дворцам гранита мало...Вот — перфоратор, шнур и десять дней.В какую полночь — горстью аммонала —скалу орлов я вырвал до корней?Я ладил скрепы каменной плотине,работу принимая, словно бой,и забурлила речка по долинерекою полноводной голубой.И за пять лет, ни много и ни мало,за сердце, за работу и за громты, Родина, мне руки подымала,одаривая словом и добром.Вот только я орла не вижу снова...И если вы найдете клок крыла,до ржави черно-рыжего, сухого, —скажите мне, родные, про орла.Я подожду. На север облакамилетит гроза, осеребрив траву.Так и живу я в городе из камняи до ста лет, пожалуй, доживу.
1934
ИЗ ЦИКЛА «СОЛОВЬИНАЯ ПОРА»
Песня о брезентовой палатке
Мы жили в палаткес зеленым оконцем,промытой дождями,просушенной солнцем,да жгли у дверейзолотые кострына рыжих каменьяхМагнитной горы.Мы жили в палатке,как ветер, походной,постели пустелина белом восходе,буры рокоталидо звездной порыв нетронутых рудахМагнитной горы.А мы приходили,смеялись и жили.И холод студил намгорячие жилы.Без пляски в морозотогреться невмочь,мы жар нагонялив походную ночь.А наш гармонистподыграл для подмоги,когда бы не стылии руки, и ноги;озяб гармонисти не может помочь,озябла двухрядкав походную ночь.Потом без гудкапри свинцовом рассветемы шли на постыпод неистовый ветербольшим напряженьемветра превозмочь,упрямей брезентав походную ночь.А мы накалялисьработой досыта,ворочая скалыогнем динамита.И снова смеялись —от встречи не прочьс холодной палаткойв походную ночь.Под зимним брезентомв студеных постеляхмы жили и стыли,дружили и пели,чтоб нам подыматьзолотые кострынетронутой славыМагнитной горы.Чтоб в зареве плавоксгорели и сгасли,как гаснут степныеказацкие сказки, —метельный разгон,ураганный надрывстремительных ветровМагнитной горы.Чтоб громкий на верстыи теплый на ощупь,как солнце, желанныйв походные ночи,на тысячи створококошки раскрылневиданный городМагнитной горы.Мы жили да зналии радость и горе,забрав, будто крепость,Магнитную гору...За рудами суши,за синью морейкрасивая славагрохочет о ней.Мы жили да пелио доле рабочейпоходною ночью,холодною ночью...Каленая волябригады моейна гордую памятьосталась о ней.Мы жили, плясалибез всякой двухрядкив холодной палатке,в походной палатке...На сотни походов,на тысячи днейзаветная песняосталась о ней.
1933
Проводы Валентины
Вдоль березовой долины,под прикрытием зари,дует ветер с Украиныпаровозу в фонари.Дует ветер-западок,ковылинку валит с ног,а дежурный по вокзалуна разлуку бьет звонок.— Все, — скажу, — Валентина!..Чемоданы положу.— Ты, — скажу я, — Валентина,поцелуй меня! — скажу.Ты глаза закроешь вдруг,плащ свой выронишь из рук,ты увидишь, как далекоотчий город Кременчуг...Подойдешь к родному домуна гранитном на яру,поклонись ты голубомусоловьиному Днепру.От разлуки бед не ведай,каждый вечер над водойвишню спелую проведай,про зозулю песни пой.Привези ты мне в подароксок вишневый на губах,голубые шаровары,пару вышитых рубах.А еще, за ради жизни,привези ты мне живьемчерноглазых, темно-сизыхсоловьиху с соловьем.И поведай ты подругамв самый полдень на Днепре,как страдали мы по югуежегодно в декабре.Как ходили в поздних росахсо строительства вдвоем,вырезали на березахимя длинное твое.Как любовь свою справлялив перелете всех ветров,на холодных камнях спали,целовались у костров.В полуночный тихий часснились нам с тобой не разтрели песен соловьиных,соловьиный черный глаз...Так что ты, за ради жизни,привези-ка мне живьемчерноглазых, темно-сизыхсоловьиху с соловьем.Стану птицам в час восходовтихим свистом отвечать,сочиненья птицеводоввечерами изучать.Обнесу заречный садкругом крашеных оград,рассажу по тонким веткам,будто пьяных, соловьят.Сад завьется, заплетется,через тридцать пять годов —сколько листьев встрепенется,сколько свистнет соловьев!Зоопарку — не отдам,на базаре — не продам,раздарю я птичьи стаипо окрестным городам.И засвищут, сна не зная,вплоть до утренней порысоловьихи — с Таганая,соловьи — с Магнит-горы.Стану старым и беззубым,буду бороду носить,буду в праздники по клубамречи так произносить:— Дорогие, вам известно,прославляя горный люд,на Урале — повсеместно —соловьи мои поют!Я растил их между прочим,я взрастил их без числа,состоя всю жизнь рабочимогневого ремесла.На реке вознес плотину,город строил, сталь варил,украинку Валентинудо скончания любил.Потому, за ради жизни,привези ты мне живьемчерноглазых, темно-сизыхсоловьиху с соловьем.
1936
Стихи о первой любви
Александра Соловьева,ты ли все четыре дняв платье шелка голубогонаряжалась для меня?Из-за ясных глаз, родная,по такой в ночном бредувечно юноши страдаютна семнадцатом году.Встанешь с правой стороны —мне и ноги не верны.Склонишь голову к плечу —я от страха замолчу.И шагаю, как в метели,радость в сердце затая.Александра, неужели,Александра, ты — моя?..Фонари горят — не вижу,поезда гремят — не слышу,грудь подставлю хоть ножу —и ни слова не скажу.Я считал себя ученым,кое-как науки знал,подрастающих девчоноквечерами провожал.Первым басом песни пел,целоваться не умел.Не нашел я в мире слова,от какого бродит кровь,Александре Соловьевойописать свою любовь.Не ответил, как хотел,ей в глаза не поглядел.Говорил про легкий воздух,про медовый лунный свет,о больших и малых звездах,о скитаниях планет.Грел на сердце, не таю,думку тайную мою —думал: ахнет Александра,Александру удивлю,думал, скажет Александра:«Я за то тебя люблю!»Подымал я к звездам руки,спотыкаясь о кусты,познавала ты наукии в глаза глядела ты.На четвертый месяц вдруготказалась от наук...Сел я, горький и суровый,папиросу закурил.Александре Соловьевойничего не говорил.Час — ни слова, два — ни слова,только дым над головой.Александра Соловьева,ты ли мучилась со мной?Ты ли кудри завивала,чтобы я их развивал,ты ли губы раскрывала,чтобы я их закрывал?Ты ли кудри расчесала,робость подлую кляня,ты ли губы искусалаот досады на меня?..Над зарей фонарь горит,Александра говорит:— Ах, как холодно в саду,ноги стынут, как на льду,за науки вам спасибо,а домой — сама дойду!..Я сидел, как равнодушный,и ответил, как в бреду,что, напротив, очень душнов этом пламенном саду...Длинной бровью повела,руку в руку подала,Александра Соловьеваповернулась и ушла.