на главную - закладки - комментарии

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения. Баллада Редингской тюрьмы
на обложку

Уайльд Оскар
Шрифт:

Перевод А. Парина

CANZONET

Мне нет казны, Где стражем — гриф свирепый: Как встарь, бедны Пастушечьи вертепы, И нет камней, Чтоб сделать украшенье, Но дев полей Мое пленяло пенье. Моя свирель Из тростника речного, Пою тебе ль Всегда, опять и снова? Ведь ты белей, Чем лилия; без меры Ценней, милей И реже амбры серой. К чему твой страх? Ведь Гиацинт скончался, И Пан в кустах Густых не появлялся, И Фавн рогат Травы не топчет вялой, И бог-закат Зари не кажет алой. И мертв Гилас, Он роз не встретит красных В вечерний час В твоих губах прекрасных. Хор нимф лесных На горке игр не водит… Сребрист и тих Осенний день уходит. Перевод М. Кузмина

IMPRESSIONS

1. LE JARDIN

Увядшей лилии венец На стебле тускло-золотом. Мелькает голубь над прудом, На буках — тлеющий багрец. Подсолнух львино-золотой На пыльном стержне почернел, Среди деревьев и омел Кружится листьев мертвый рой. Слетают снегом лепестки С молочно-белых бирючин. Головки роз и георгин — Как шелка алого клочки.

Перевод И. Копостинской

2. LA MER

На вантах ледяной покров, Морозный прах окутал нас. Луна — как злобный львиный глаз Под рыжей гривой облаков. Стоит угрюмый рулевой, Как призрак, в сумраке седом, А в кочегарке чад и гром, Слепит машины блеск стальной. Свирепый шторм утих везде, Но все вздымается простор; Как рваный кружевной узор, Желтеет пена на воде.

Перевод И. Копостинской

ПО ПОВОДУ ПРОДАЖИ С АУКЦИОНА ЛЮБОВНЫХ ПИСЕМ ДЖОНА КИТСА

Вот письма, что писал Эндимион, — Слова любви и нежные упреки, Взволнованные, выцветшие строки, Глумясь, распродает аукцион. Кристалл живого сердца раздроблен Для торга без малейшей подоплеки. Стук молотка, холодный и жестокий, Звучит над ним, как погребальный звон. Увы! Не так ли было и вначале: Придя средь ночи в фарисейский град, Хитон делили несколько солдат, Дрались и жребий яростно метали, Не зная ни Того, Кто был распят, Ни чуда Божья, ни Его печали.

Перевод Е. Витковского

СИМФОНИЯ В ЖЕЛТОМ

Ползет, как желтый мотылек, Высокий омнибус с моста, Кругом прохожих суета — Как мошки, вьются вдоль дорог. Покинув сумрачный причал, Баржа уносит желтый стог. Как шелка желтого поток, Туман дома запеленал. И с желтых вязов листьев рой У Темпла пасмурно шумит, Мерцает Темза, как нефрит, Зеленоватой желтизной.

Перевод И. Копостинской

ДЕКОРАТИВНЫЕ ФАНТАЗИИ

Панно

Под тенью роз танцующей сокрыта, Стоит там девушка, прозрачен лик, И обрывает лепестки гвоздик Ногтями гладкими, как из нефрита. Листами красными лужок весь испещрен, А белые летят, что волоконца, Вдоль чащи голубой, где видно солнце, Как сделанный из золота дракон. И белые плывут, в эфире тая, Лениво красные порхают вниз, То падая на складки желтых риз, То на косы вороньи упадая. Из амбры лютню девушка берет, Поет она о журавлиной стае, И птица, красной шеею блистая, Вдруг крыльями стальными сильно бьет. Сияет лютня, дрогнувшая пеньем, Влюбленный слышит деву издали, Глазами длинными, как миндали, Следя с усладой за ее движеньем. Вот сильный крик лицо ей исказил, А на глазах дрожат уж крошки-слезы: Она не вынесет шипа занозы, Что ранил ухо с сетью красных жил. И вот опять уж весело смеется: Упал от розы лепесточков ряд Как раз на желтый шелковый наряд И горло нежное, где жилка бьется. Ногтями гладкими, как из нефрита, Все обрывая лепестки гвоздик, Стоит там девушка, прозрачен лик, Под тенью роз танцующей сокрыта.

Перевод М. Кузмина

ДОМ БЛУДНИЦЫ

Шум пляски слушая ночной, Стоим под ясною луной, Блудницы перед нами дом. Das true liebe Herz гремит. Оркестр игрою заглушит Порою грохот и содом. Гротески странные скользят, Как дивных арабесков ряд. — Вдоль штор бежит за тенью тень. Мелькают пары плясунов Под звуки скрипки и рогов, Как листьев рой в ненастный день. И пляшет каждый силуэт, Как автомат или скелет, Кадриль медлительную там. И гордо сарабанду вдруг Начнут, сцепясь руками в круг, И резкий смех их слышен нам. Запеть хотят они порой. Порою фантом заводной Обнимет нежно плясуна. Марионетка из дверей Бежит, покурит поскорей, Вся как живая, но страшна. И я возлюбленной сказал: — Пришли покойники на бал, И пыль там вихри завила. — Но звуки скрипки были ей Понятнее моих речей; Любовь в дом похоти вошла. Тогда фальшивым стал мотив, Стих вальс, танцоров утомив, Исчезла цепь теней ночных. Как дева робкая, заря, Росой сандалии сребря, Вдоль улиц крадется пустых.

Перевод Ф. Сологуба

БАЛЛАДА РЕДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ

I

Гвардейца красит алый цвет, Да только не такой. Он пролил красное вино, И кровь лилась рекой, Когда любимую свою Убил своей рукой. Он вышел на тюремный двор, Одет в мышиный цвет, Легко ступал он, словно шел На партию в крикет, Но боль была в его глазах, Какой не видел свет. Но боль, какой не видел свет, Плыла, как мгла, из глаз, Уставленных в клочок небес, Оставленный для нас, То синий и таинственный, То серый без прикрас. Был час прогулки. Подышать Нас вывели во двор. Гадал я, глядя на него: Вандал? великий вор? Вдруг слышу: «Вздернут молодца, И кончен разговор». О боже! стены, задрожав, Распались на куски, И небо пламенным венцом Сдавило мне виски, И сгинула моя тоска В тени его тоски. Я понял, как был легок шаг — Шаг жертвы — и каким Гнетущим страхом он гоним, Какой тоской томим: Ведь он любимую убил, И казнь вершат над ним. Любимых убивают все, Но не кричат о том. Издевкой, лестью, злом, добром, Бесстыдством и стыдом, Трус — поцелуем похитрей, Смельчак — простым ножом. Любимых убивают все, Казнят и стар и млад, Отравой медленной поят И Роскошь, и Разврат, А Жалость — в ход пускает нож, Стремительный, как взгляд. Любимых убивают все — За радость и позор, За слишком сильную любовь, За равнодушный взор, Все убивают — но не всем Выносят приговор. Не всем постыдной смерти срок Мученье назовет, Не всем мешок закрыл глаза И петля шею рвет, Не всем — брыкаться в пустоте Под барабанный счет. Не всем молчанье Сторожей — Единственный ответ На исступленную мольбу, На исступленный бред, А на свободу умереть — Безжалостный запрет. Не всем, немея, увидать Чудовищный мираж: В могильно-белом Капеллан, В могильно-черном Страж, Судья с пергаментным лицом Взошли на твой этаж. Не всем — тюремного Врача Выдерживать осмотр. А Врач брезгливо тороплив И безразлично бодр, И кожаный диван в углу Стоит как смертный одр. Не всем сухой песок тоски Иссушит жаждой рот: В садовничьих перчатках, прост, Палач к тебе войдет, Войдет — и поведет в ремнях, И жажду изведет. Не всех при жизни отпоют. Не всем при сем стоять. Не всем пред тем, как умереть, От страха умирать. Не всем, на смерть идя, свою Могилу увидать. Не всех удушье захлестнет Багровою волной, Не всех предательски казнят Под серою стеной, Не всех Кайафа омочил Отравленной слюной.

II

И шесть недель гвардеец ждал, Одет в мышиный цвет, Легко ступал он, словно шел На партию в крикет, Но боль была в его глазах, Какой не видел свет. Но боль, какой не видел свет, Плыла, как мгла, из глаз, Уставленных в клочок небес, Оставленный для нас, То розовый и радостный, То серый без прикрас. Рук не ломал он, как иной Глупец себя ведет, Когда Отчаянье убьет Надежды чахлый всход, — Он тихим воздухом дышал, Глядел на небосвод. Рук не ломал он, не рыдал, Не плакал ни о чем, Но воздух пил и свет ловил Полураскрытым ртом, Как будто луч лился из туч Лекарственным вином. Мы в час прогулки на него Смотрели, смущены, И забывали, кем и как Сюда заключены, За что, насколько. Только мысль: Его казнить должны. Мы холодели: он идет, Как на игру в крикет. Мы холодели: эта боль, Какой не видел свет. Мы холодели: в пустоту Ступить ему чуть свет. В зеленых листьях дуб и вяз Стоят весной, смеясь, Но древо есть, где листьев несть, И все ж, за разом раз, Родится Плод — когда сгниет Жизнь одного из нас. Сынов Земли всегда влекли Известность и успех, Но нашумевший больше всех, Взлетевший выше всех Висит в петле — и на Земле Прощен не будет Грех. Весною пляшут на лугу Пастушки, пастушки. Порою флейты им поют, Порой поют смычки. Но кто б из нас пустился в пляс Под пение Пеньки? И мы дрожали за него И в яви и во сне: Нам жить и жить, ему — застыть В тюремной вышине. В какую тьму сойти ему? В каком гореть огне? И вот однажды не пришел Он на тюремный двор. Что означало: утвержден Ужасный приговор, Что означало: мне его Не встретить с этих пор. Два чёлна в бурю; две судьбы Свел на мгновенье Рок. Он молча шел, я рядом брел, Но что сказать я мог? Не в ночь святую мы сошлись, А в день срамных тревог. Две обреченные души — Над нами каркнул вран. Бог исцеляющей рукой Не тронул наших ран. Нас Мир изгнал, нас Грех избрал И кинул в свой капкан.

III

Тут камень тверд, и воздух сперт, И в окнах — частый прут. Глядел в глухой мешок двора И смерти ждал он тут, Где неусыпно Сторожа Жизнь Смертника блюдут И лишь молчанье да надзор — Единственный ответ На исступленную мольбу, На исступленный бред, А на свободу умереть — Безжалостный запрет. Продумали до мелочей Постыдный ритуал. «Смерть — натуральнейшая вещь», Тюремный врач сказал, И для Убийцы капеллан Из Библии читал. А тот курил, и пиво пил, И пену с губ стирал, И речь о каре и грехе Презрением карал, Как будто, жизнь теряя, он Немногое терял. Он смерти ждал. И страж гадал, Что происходит с ним. Но он сидел, невозмутим, И страж — невозмутим: Был страж по должности молчун, По службе нелюдим. А может, просто не нашлось Ни сердца, ни руки, Чтоб хоть чуть-чуть да разогнуть Отчаянья тиски? Но чья тоска так велика? Чьи руки так крепки? Оравой ряженых во двор, Понурясь, вышли мы. Глупа, слепа — идет толпа Подручных Князя Тьмы. Рукой Судьбы обриты лбы И лезвием тюрьмы. Мы тянем, треплем, вьем канат И ногти в кровь дерем, Проходим двор и коридор С мочалом и с ведром, Мы моем стекла, чистим жесть И дерево скребем. Таскаем камни и мешки — И льется пот ручьем, Плетем и шьем, поем псалмы, Лудим, паяем, жжем. В таких трудах забылся страх, Свернулся в нас клубком. Спал тихо Страх у нас в сердцах. Нам было невдомек, Что тает Срок и знает Рок, Кого на смерть обрек. И вдруг — могила во дворе У самых наших ног. Кроваво-желтым жадным ртом Разинулась дыра. Вопила грязь, что заждалась, Что жертву жрать пора. И знали мы: дождавшись тьмы, Не станут ждать утра. И в душах вспыхнули слова: Страдать. Убить. Распять. Палач прошествовал, неся Свою простую кладь. И каждый, заперт под замок, Не мог не зарыдать. В ту ночь тюрьма сошла с ума, В ней выл и веял Страх — Визжал в углах, пищал в щелях, Орал на этажах И за оконным решетом Роился в мертвецах. А он уснул — уснул легко, Как путник, утомясь; За ним следили Сторожа И не смыкали глаз, Дивясь, как тот рассвета ждет, Кто ждет в последний раз. Зато не спал, не засыпал В ту ночь никто из нас: Пройдох, мошенников, бродяг Единый ужас тряс, Тоска скребла острей сверла: Его последний час. О! есть ли мука тяжелей, Чем мука о другом? Его вина искуплена В страдании твоем. Из глаз твоих струится боль Расплавленным свинцом… Неслышно, в войлочных туфлях, Вдоль камер крался страж И видел, как, упав во мрак, Молился весь этаж — Те, чей язык давно отвык От зова «Отче наш». Один этаж, другой этаж — Тюрьма звала Отца, А коридор — как черный флер У гроба мертвеца, И губка с губ Его прожгла Раскаяньем сердца. И Серый Кочет пел во тьме, И Красный Кочет пел — Заря спала, тюрьма звала, Но мрак над ней чернел, И духам Дна сам Сатана Ворваться к нам велел. Они, сперва едва-едва Видны в лучах луны, Облиты злой могильной мглой, Из тьмы, из глубины Взвились, восстали, понеслись, Бледны и зелены. Парад гримас и выкрутас, И танца дикий шквал, Ужимок, поз, ухмылок, слез Бесовский карнавал, Аллюр чудовищных фигур, Как ярость, нарастал. Ужасный шаг звенел в ушах, В сердца вселился Страх, Плясал народ ночных урод, Плясал и пел впотьмах, И песнь завыл, и разбудил Кладбищ нечистый прах: «О! мир богат, — глумился Ад, — Да запер все добро. Рискни, сыграй: поставь свой рай На Зло и на Добро! Но шулер Грех обставит всех, И выпадет Зеро!» Толпу химер и эфемер Дрожь хохота трясла. Сам Ад явился в каземат, Сама стихия Зла. О кровь Христа! ведь неспроста Забагровела мгла. Виясь, виясь — то возле нас, То удалясь от нас, То в вальс изысканный пустясь, То нагло заголясь, Дразнили нас, казнили нас — И пали мы, молясь. Рассветный ветер застонал, А ночь осталась тут, И пряжу черную свою Скрутила в черный жгут; И думали, молясь: сейчас Начнется Страшный суд! Стеная, ветер пролетал Над серою стеной, Над изревевшейся тюрьмой, Над крышкой гробовой. О ветр! вигилии твоей Достоин ли живой? Но вот над койкой в три доски Луч утра заиграл, Узор решетчатый окна На стенах запылал, И знал я: где-то в мире встал Рассвет — кровав и ал. Мы в шесть уборкой занялись, А в семь порядок был… Но в коридорах шорох плыл Зальделых белых крыл — То Азраил из тьмы могил За новой жертвой взмыл. Палач пошел не в кумаче, И в стойле спал Конь Блед; Кусок пеньки да две доски — И в этом весь секрет; Но тень Стыда, на день Суда Упав, затмила свет… Мы шли, как те, кто в темноте Блуждает вкривь и вкось, Мы шли, не плача, не молясь, Мы шли и шли, как шлось, Но то, что умирало в нас, Надеждою звалось. Ведь Правосудие идет По трупам, по живым. Идет, не глядя вниз, идет Путем, как смерть, прямым; Крушит чудовищной пятой Простертых ниц пред ним. Мы ждали с ужасом Восьми. Во рту — сухой песок. Молились мы Восьми: возьми Хоть наши жизни, Рок! Но Рок молитвой пренебрег. Восьмой удар — в висок. Нам оставалось лишь одно — Лежать и ждать конца. Был каждый глух, и каждый дух Был тяжелей свинца. Безумье било в барабан — И лопались сердца. И пробил час, и нас затряс Неслыханный испуг. И в тот же миг раздался крик И барабанный стук — Так, прокаженного прогнав, Трещотки слышат звук. И мы, не видя ничего, Увидели: крепит Палач доску и вьет пеньку, И вот Ошейник свит. Взмахнет рукой, толкнет ногой — И жертва захрипит. Но этот крик и этот хрип Звучат в ушах моих, И ураганный барабан, Затихнув, не затих: Кто много жизней проживет, Умрет в любой из них.

IV

В день казни церковь заперта, Молебен отменен; Несчастный, бродит капеллан, Людей стыдится он, И главное, нет сил взглянуть На божий небосклон. Нас продержали под замком До сумерек; потом, Как спохватившись, принялись Греметь в дверях ключом И на прогулку повели Унылым чередом. Мы вышли старцами во двор — Как через сотню лет, Одеты страхом; на щеках Расцвел мышиный цвет, И боль была у нас в глазах, Какой не видел свет. Да, боль, какой не видел свет, Плыла, как мгла, из глаз, Уставленных в клочок небес, Оставленный для нас, Все видевший воочию — И серый без прикрас. Был час прогулки. Но никто Не смел взглянуть на Твердь: Все видит совесть, а суды — Слепая пустоверть. Он жизнь убийством осквернил, А мы — притворством — смерть. Две казни намертво связав, Он мертвых разбудил — И встали в саванах они, И те, кто их убил, — И кровь на кровь взглянула вновь, Ударив из могил! Мы — обезьяны и шуты — Угрюмо шли двором, За кругом круг, за кругом круг Мы молча шли кругом, За кругом круг, за кругом круг, В молчанье гробовом. Мы шли и шли за кругом круг В рыдающих рядах, Не в силах Ужаса унять, Стряхнуть не в силах Страх; Ревела Память в грозный рог, Рок волком выл в сердцах. Мы шли, как стадо, — пастухи Пасли овец своих — В парадной форме, в орденах, В нашивках послужных. Замызганные сапоги Изобличали их. Заделан был вчерашний ров, Залатан впопыхах — Осталась грязь на мостовой И грязь на сапогах, Да малость извести сырой Там, где зарыли прах. Зарыт он в известь навсегда — До Страшного суда, Зарыт, раздетый догола Для вящего стыда, И пламя извести сырой Не стихнет никогда! Пылает пламя, пламя жжет — И кость и мясо жрет: Жрет мясо нежное с утра, А ночью — кость жует, Жрет мясо летом, кость — зимой, А сердце — круглый год! Три долгих года не расти Над известью цветам, Три долгих года не закрыть, Не спрятать этот срам, Три долгих года будет лыс Незалечимый шрам. Решили: землю осквернил Убийца и злодей! Но божьей милостью Земля Мудрее и добрей: Здесь алым розам — цвесть алей, А белым — цвесть белей. Из уст его — куст алых роз! Из сердца — белых роз! Когда, к кому, в какую тьму Решит сойти Христос, Дано ль узнать? — Смотри, опять Цветами жезл пророс!.. Ни алых роз, ни белых роз Не сыщешь днем с огнем В тюрьме, где камень и асфальт — Посажены кругом, Чтоб человека извести Неверьем и стыдом. Ни белых роз, ни алых роз Не сыщешь ты окрест; Лишь грязь, да известь, да асфальт — Растенья здешних мест, И непонятно, за кого Христос взошел на крест… Но пусть в геенну брошен он И в пламени зарыт, И дух больной в ночи святой Из тьмы не воспарит, И может лишь в глухую тишь Кричать, что в скверне спит, — Он мир обрел — уже обрел Иль скоро обретет: Туда, где спит, не ступит Стыд И Страх не добредет — Бессолнечная тьма вокруг, Безлунный небосвод… Как зверя, вешали его, Зверьем над ним дыша, Не в реквиеме прах почил И вознеслась душа. Как будто тронули его Проказа и парша. Полуостывший страшный труп Швырнули в ров нагим, Глумясь над мертвенным лицом, Над взором неживым, Любуясь жадной суетой Мух, вьющихся над ним. На этой тризне капеллан Не спел за упокой, Не помахал своим крестом Над известью сырой, — Но ради грешников взошел Христос на крест мирской! И пусть мучения земли Он знает наизусть, И пусть он проклят, и забыт, И не оплакан — пусть! Есть грусть — но не земная грусть, А грусть Небес — не грусть.
1234
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com