Ушел от нас… Ушел? Скажите: убежал.Внезапной смерти вид побег напоминает.Несъеденный пирог, недопитый бокал.На полуслове оборвалРечь: рукопись, как чай, дымится, остывает.Не плачьте. Это нас силком поволокут,Потащат, ухватив, за шиворот, потянут.А он избавился от путИ собственную смерть, смотри, не счел за труд,Надеждой не прельщен, заминкой не обманут.Прости, я не люблю стихов на смерть друзей,Знакомых: этот жанр доказывает холодЛюбителя, увы, прощальных строф, при всейИх пылкости; затейНеловко стиховых, и слишком страшен повод.Уж плакальщиц нанять приличней было б; плачДостойней рифм и ямба.Тоска, мой друг, тоска! Поглубже слезы спрячьИль стой, закрыв лицо, зареван и незряч, –Шаблона нет честней, правдивей нету штампа.
Пол не безлик, хотя и наг…
Пол не безлик, хотя и наг.Кто говорит, что пол угрюм,Забыл, как весел может мракБыть! Ах, тюльпан не то что мак.Ленор не то что Улялюм.Душа не то, что нам твердятВ течение двух тысяч летО ней. От головы до пятВся — дрожь, вся — жар она, вся — бред!Ее целуют, с нею спят.Она на пальцах у меня,На животе, на языке,И ангелы мне не родня!И там, где влажного огняМне не сдержать, и на щеке.
АПОЛЛОН В ТРАВЕ
В траве лежи. Чем гуще травы,Тем незаметней белый торс,Тем дальнобойный взгляд державыБеспомощней; тем меньше славы,Чем больше бабочек и ос.Тем слово жарче и чудесней,Чем тише произнесено.Чем меньше стать мечтает песней,Тем ближе к музыке оно;Тем горячей, чем бесполезней.Чем реже мрачно напоказ,Тем безупречней, тем печальней,Не поощряя громких фразО той давильне, наковальне,Где задыхалась столько раз.Любовь трагична, жизнь страшна.Тем ярче белый на зеленом.Не знаю, в чем моя вина.Тем крепче дружба с Аполлоном,Чем безотрадней времена.Тем больше места для души,Чем меньше мыслей об удаче.Пронзи меня, вооружиПчелиной радостью горячей!Как крупный град в траве лижи.
Две маленьких толпы, две свиты можно встретить…
Две маленьких толпы, две свиты можно встретить,В тумане различить, за дымкой разглядеть,Пусть стерты на две трети,Задымлены, увы… Спасибо и за треть!Отбиты кое-где рука, одежды складка,И трещина прошла, и свиток поврежден,И все-таки томит веселая догадка,Счастливый снится сон.В одной толпе — строги и сдержанны движенья,И струнный инструмент поет, как золотойЛуч, Боже мой, хоть раз кто слышал это пенье,Тот преданно строке внимает стиховой.В другой толпе — не лавр, а плющ и виноградныйТопорщится листок,Там флейта и свирель, и смех, и длится жадныйТам прямо на ходя большой, как жизнь, глоток.Ты знаешь, за какой из них, не рассуждая,Пошел я, но — клянусь! — свидетель был не разТому, как две толпы сходились, золотаяДрожала пыль у глаз.И знаю, за какой из них пошел ты, бедныйПриятель давних дней, растаял вдалеке,Пленительный, бесследныйПроделав шумный путь в помятом пиджаке…
Дорогой Александр! Здесь, откуда пишу тебе, нет!..
Дорогой Александр! Здесь, откуда пишу тебе, нетНи сирен, — ах, сирены с безумными их голосами! –Ни циклопов, — приветОт меня им, сидящим в своих кабинетах, с глазамиВсе в порядке у них, и над каждым — дежурный портрет.Нет разбойников, нимф,Это все — на земле, как ни грустно, квартиры и гроты;Что касается рифм,То, как видишь, освоил я детские эти заботыНа чужом языке, вспоминая прилив и отлив.Шелестенье волны,Выносящей к ногам в крутобедрой бутылке запискуИз любимой страны…Здесь, откуда пишу тебе, море к закатному дискуЛьнет, но диск не заходит, томят незакатные сны.Дорогой Александр,Почему тебя выбрал, сейчас объясню; много ближе,Скажешь, буйный ко мне Архилох, семиструнный Терпандр,Но и пальме сосна снится в снежной красе своей рыжей,А не дрок, олеандр.А еще потомуВыбор пал на тебя, нелюдим, что живя домоседом,Огибал острова, чуть ли не в залетейскую тьмуЗаходил, все сказал, что хотел, не солгал никому, –И остался неведом.В благосклонной тени. Но когда ты умрешь, разберутВсе, что сказано: так придвигают к глазам изумруд,Огонек бриллианта.Сколько чудищ обвел вокруг пальца, статей их, причудНе боясь: ты обманута, литературная банда!Вы обмануты, стадом гуляющие женихи.И предательский лотосНе надкушен, с тобой — твоя родина, беды, грехи.Человек умирает — зато выживают стихи.Здравствуй, ласковый ум и мужская, упрямая кротость!Помогал тебе Бог или смуглые боги, как мне,Выходя, как из ниши, из ямы воздушной во сне,Обнимала прохлада,Навевая любовь к заметенной снегами стране…Обнимаю тебя. Одиссей. Отвечать мне не надо.
В наших северных рощах, ты помнишь, и летом клубятся…
В наших северных рощах, ты помнишь, и летом клубятсяПрошлогодние листья, трещат и шуршат под ногой,И рогатые корни южанина и иностранцаЗабавляют: не ждал он высокой преграды такой,Как домашний порог, так же буднично стоптанный нами,Вообще он не думал, что могут быть так хорошиНаши ели и мхи, вековые стволы с галунамиГолубого лишайника, юркие в дебрях ужи.Мы не скажем ему, как вздыхаем по югу, по глянцуСредиземной листвы, мы поддакивать станем ему:Да, еловая тень… Мы южанину и иностранцуНезабудочек нежных покажем в лесу бахрому,Переспросим его: не забудет он их? Не забудет.Никогда! ни за что! голубые такие… их нетТам, где жизнь он проводит так грустно… Увидим: не шутит.И вздохнем, и простимся… помашем рукою вослед.
Боже мой, среди Рима, над Форумом, в пыльных кустах…
Боже мой, среди Рима, над Форумом, в пыльных кустахТы легла на скамью, от траяновых стен — в двух шагах,В трикотажном костюмчике, — там, где кипела вражда,Где Катулл проходил, бормоча: — Что за дрянь, сволота!Как усталостью был огорчен я твоей, уязвленТем, что не до камней тебе этих, побитых колонн,Как стремился я к ним, как я рвался, не чаял узреть…Ты мне можешь испортить все, все, даже Рим, даже смерть!Где мы? В Риме! Мы в Риме! Мы в нем.Как он желт, кареглаз!Мы в пылающем Риме вдвоем. Повтори еще раз.Как слова о любви, повтори, чтоб поверить я могВ это солнце, в крови растворенное, в ласковый рок.Ты лежала ничком в двух шагах от теней дорогих.Эта пыль, этот прах мне дороже всех близких, родных.Как усталость умеет любовь с раздраженьем связатьВ чудный узел один: вот я счастлив, несчастен опять!Вот я должен сидеть, ждать, пока ты вздохнешь, оживешь.Я хотел бы один любоваться руинами… Ложь.Я не мог бы по прихоти долго скитаться своейБез тебя, без любви, без родимых лесов и полей.
Все эти страшные слова: сноха, свекровь…
Все эти страшные слова: сноха, свекровь,Свекр, теща, деверь, зять и, боже мой, золовка —Слепые, хриплые, тут ни при чем любовь,О ней, единственной, и вспоминать неловко.Смотри-ка, выучил их, сам не знаю как.С какою радостью, когда умру, забуду!Глядят, дремучие, в непроходимый мрак,Где душат шепотом и с криком бьют посуду.Ну, улыбнись! Наш век, как он ни плох, хорошТем, что, презрев родство, открыл пошире двериДля дружбы, выстуженной сквозняками сплошь.Как там у Зощенко? — Прощай, товарищ деверь!Какой задуман был побег, прорыв, полет,Звезда — сестра моя, к другим мирам и меркам,Не к этим, дышащим тоской земных заботПосудным шкафчикам и их поющим дверкам!Отдельно взятая, страна едва жива.Жене и матери в одной квартире плохо.Блок умер. Выжили дремучие слова:Свекровь, свояченица, кровь, сноха, эпоха.
Под шкафом, блюдечком, под ложечкой, под спудом…
Под шкафом, блюдечком, под ложечкой, под спудом,Под небом Африки, под креслом, под судом,Под страхом смерти злой, чудачествам, причудамНе веря, под вечер, одной звездой ведом,Под небом голубым страны своей, под гнетомОбид, под насыпью, под бурею судеб,Под длинной скатертью столов, под переплетом,Под снегом, под руку, под шапкой снега — Феб,Под зноем флорентийской, если помнишь, лени, –Строка растянута — и сразу не узнать,Тоска, друзья мои! Спасибо, куст сирени,Под ней, персидскою, мы встретимся опять,Под гневным лозунгом, любуясь под грозоюУснувшим воином, под влажный шум листвы,Под ветром, выяснив, что под его рукоюНе бьется сердце, — жаль, в ее стихах, увы,Под солнцем вечности, творительным предлогомВсе это вырастив вокруг и сотворив,Под мраком, если бы я мог сказать: под Богом!Так подбирается и сам ведет мотив.
Ты душа, энтелехия, как говорил…
Ты, душа, энтелехия, как говорилНе Платон, а строптивый его ученик,Ты устала, потратив так много чернил,Столько строк сочинив, повлияв на языкПоэтический, только! — в обиду не дав,Как дитя, на растленье семье воровской,Не покинув его, но держа за рукав,Да не вырвется, не соблазнится тоскойТрехкопеечной, помня и в черные дниО еще не разгаданном нами родстве,Но счастливом, лишь руку во тьме протяни,Со звездой в облаках и дыханьем в листве.
Тает, тает, в лучах выгорая…
Тает, тает, в лучах выгорая,За предел отступая земнойТо, что бабочка может ночнаяРассказать по секрету дневной,Захоти она вдруг, засыпая,Выдать радужной нас, золотой.Но бесхитростен день благосклонныйИ разумен, как честный чертеж.Кто ж поверит ей, серенькой, сонной:Слишком правда похожа на ложь!Блещут стекла, сверкают флаконыИ занятья осмысленны сплошь.Среди ярких таких декорацийЗаподозрить ни в чем нас нельзя.Что вы! Мало ли как улыбатьсяМожно, в комнату чайник внося…И сама бы могла догадаться –Недогадлива! В золоте вся.