Н. В. была смешливою моейподругой гимназической (в двадцатомона, эс-эр, погибла), вместе с неймы, помню, шли весенним Петроградомв семнадцатом и встретили К. М.,бегущего на частные уроки,он нравился нам взрослостью и тем,что беден был (повешен в Таганроге),а Надя Ц. ждала нас у воротна Ковенском, откуда было близкодо цирка Чинизелли, где в тот годшли митинги (погибла как троцкистка),тогда она дружила с Колей У.,который не политику, а пеньелюбил (он в горло ранен был в Крыму,попал в Париж, погиб в Сопротивленье),нас Коля вместо митинга зазвалк себе домой, высокое на дивоокно смотрело прямо на канал,сестра его (умершая от тифа)Ахматову читала наизусть,а Боря К. смешил нас до упаду,в глазах своих такую пряча грусть,как будто он предвидел смерть в блокаду,и до сих пор я помню тот закат,жемчужный блеск уснувшего квартала,потом за мной зашел мой старший брат(расстрелянный в тридцать седьмом), светало…1979
И В СКВЕРИКЕ ПОД ВЯЗОМ…
Бог, если хочешь знать, не в церкви грубой тойС подсвеченным ее резным иконостасом,А там, где ты о нем подумал, — над строкойЛюбимого стиха, и в скверике под вязом,И в море под звездой, тем более — в тениКлинических палат с их бредом и бинтами.И может быть, ему милее наши дни,Чем пыл священный тот, — ведь он менялся с нами.Бог — это то, что мы подумали о нем,С чем кинулись к нему, о чем его спросили.Он в лед ввергает нас и держит над огнем,И быстрой рад езде в ночном автомобиле,И может быть, живет он нашей добротойИ гибнет в нашем зле, по-прежнему кромешном.Мелькнула, вся в огнях, — не в церкви грубой той,Не только в церкви той, хотя и в ней, конечно.Старуха, что во тьме поклоны бьет ему,Пускай к себе домой вернется в умиленье.Но пусть и я строку заветную прижмуК груди, пусть и меня заденет шелестеньеЛиствы, да обрету покой на полчасаИ в грозный образ тот, что вылеплен во мраке,Внесу две-три черты, которым небеса,Быть может, как теплу сочувствуют и влаге.
Трагедия легка: убьют или погубят…
Трагедия легка: убьют или погубят –Искуплен будет мрак прозреньем и слезой.Я драм боюсь, Эсхил. Со всех сторон обступят,Обхватят, оплетут, как цепкою лозой,Безвыходные сны, бесстыдные невзгоды,Бессмертная латынь рецептов и микстур,Придет грузотакси, разъезды и разводы,Потупится сосед, остряк и балагур.Гуляет во дворе старик больным ребенком,И жимолость им вслед пушистая шумит.Что ж, лучше алкашом он были или подонком?Всех бед не перечесть, не высказать обид.Есть ужасы, что нам, должно быть, и не снились.Под шторку на окне просунутся лучи.Ты спишь? Не за тебя ль в соседней расплатилисьКвартире толчеей и криками в ночи?
Надгробие. Пирующий этруск…
Надгробие. Пирующий этруск.Под локтем две тяжелые подушки,Две плоские, как если бы моллюскИз плотных створок выполз для просушкиИ с чашею вина застыл в руке,Задумавшись над жизнью, полуголый…Что видит он, печальный, вдалеке:Дом, детство, затененный дворик школы?Иль смотрит он в грядущее, но тамНе видит нас, внимательных, — еще бы! –Доступно человеческим глазамЛишь прошлое, и все же, крутолобый,Он чувствует, что смотрят на негоИз будущего, и, отставив чашу,Как звездный свет, соседа своегоНе слушая, вбирает жалость нашу.
Есть два чуда, мой друг…
Есть два чуда, мой друг:Это нравственный стержень и звездное небо, по Канту.Средь смертей и разлукМы проносим в стихи неприметно их, как контрабанду,Под шумок, подавляя испуг.Не обида — винаЖжет, в сравнении с ней хороша и желанна обида.Набегает волна,Камни, крабы, медузы — ее торопливая свита.На кого так похожа она?Пролетает, пища,В небе ласточка, крик ее жалобный память взъерошит.Тень беды и плащаВижу; снова никак застегнуть его кто-то не может,Трепеща и застежку ища.Кто построил шатерЭтот звездный и сердце отчаяньем нам разрывает?Ночь — не видит никто наш позор.Говорун и позерСам себе ужасается: совесть его умиляет.Иглокожая дрожь.Нет прощенья и нет пониманья.Но, расплакавшись, легче уснешь.Кто нам жалость внушил, тот и вызвездил мрак мирозданья,Раззолоченный сплошь.
Ты не права — тем хуже для меня…
Ты не права — тем хуже для меня.Чем лучше женщина, тем ссора с ней громадней.Что удивительно: ни ум, как бы родняМужскому, прочному, ни искренность, без заднейПодпольной мысли злой, — ничто не в помощь ей.Неутолимое страданьеВ глазах и логика, тем четче и стройней,Что вся построена на ложном основанье.Постройка шаткая возведена тоскойИ болью, — высится, бесслезная громада.Прижмись щекойК ней, уступи во всем, проси забыть, — так надо.Лишь поцелуями, нет, собственной вины,Несуществующей, признанием — добитьсяПрощенья можем мы. О, дщери и сыныВетхозаветные, сейчас могла страницаПомочь волшебная, все знающая, — жаль,Что нет заветной под рукою.Не плачь. Мы справимся. Люблю тебя я. ВдальСмотрю. Люблю тебя. С печалью вековою.
Как писал Катулл, пропадает голос…
Как писал Катулл, пропадает голос,Отлетает слух, изменяет зреньеРядом с той, чья речь и волшебный образТак и этак тешат нас в отдаленье.Помню, помню томление это, склонностьВидеть все в искаженном, слепящем свете.Не любовь, Катулл, это, а влюбленность.Наш поэт даже книгу назвал так: «Сети».Лет до тридцати пяти повторяем формыГоловастиков-греков и римлян-рыбок.Помню, помню, из рук получаем корм мы,Примеряем к себе беглый блеск улыбок.Ненавидим и любим. Как это больно!И прекрасных чудовищ в уме рисуем.О, дожить до любви! Видеть все. НевольноСлышать все, мешая речь с поцелуем.«Звон и шум, — писал ты, — в ушах заглохших,И затмились очи ночною тенью…»О, дожить до любви! До великих новшеств!Пищу слуху давать и работу — зренью.
Увидеть то, чего не видел никогда…
Увидеть то, чего не видел никогда, –Креветок, например, на топком мелководье.Ты, жизнь, полна чудес, как мелкая вода,Жирны твои пески, густы твои угодья.От гибких этих тел, похожих на письмоКитайское, в шипах и прутиках, есть прок ли?Не стоит унывать. Проходит все само.Креветка, странный знак, почти что иероглиф.Какие-то усы, как удочки; клешни,Как веточки; бог весть, что делать с этим хламом!Не стоит унывать. Забудь, рукой махни.И жизнь не придает значенья нашим драмам.Ей, плещущейся, ей, текущей через край,Так весело рачков качать на скользком ложе,И мало ли, что ты не веришь в вечный май:Креветок до сих пор ведь ты не видел тоже!Как цепкий Ци Бай-ши с железной бородойВ ползучих завитках, как проволока грубой,Стоять бы целый день над мелкою водой,Готовой, как беда, совсем сойти на убыль.
Ну, музыка, счастливая сестра…
Ну, музыка, счастливая сестраПоэзии, как сладкий дух сирени,До сердца пробираешь, до нутра,Сквозь сумерки и через все ступени.Везде цветешь, на лучшем говоришьРазнежившемся языке всемирном,Любой пустырь тобой украшен, лишьПахнет из окон рокотом клавирным.И мне в тени, и мне в беде моей,Средь луж дворовых, непереводимой,Не чающей добраться до зыбейИных и круч и лишь в земле любимойНадеющейся обрести приветСочувственный и заслужить вниманье,Ты, музыка, и подаешь нет-нетЖивую мысль и новое дыханье.
На череп Моцарта с газетной полосы…
На череп Моцарта с газетной полосыНа нас смотревшего, мы с ужасом взглянули.Зачем он выкопан? Глазницы и пазыЗияют мрачные во сне ли, наяву ли?Как! В этой башенке, в шкатулке черепной,В коробке треснувшей с неровными краямиСверкала музыка с подсветкой неземной,С восьмыми, яркими, как птичий свист, долями!Мне человечество не полюбить, печальКак землю жирную, не вытряхнуть из мыслей.Мне человечности, мне человека жаль!Чела не выручить, обид не перечислить.Марш — в яму с известью, в колымский мрак, в мешок,В лед, «Свадьбу Фигаро» забыв и всю браваду.О, приступ скромности, ее сплошной урок!Всех лучших спрятали по третьему разряду.Тсс… Где-то музыка играет… Где? В саду.Где? В ссылке, может быть… Где? В комнате, в трактире,На плечи детские свои взвалив беду,И парки венские, и хвойный лес Сибири.
Грубый запах садовой крапивы…
Грубый запах садовой крапивы.Обожглись? Ничего. ТерпеливыВсе мы в северном нашем краю.Как султаны ее прихотливы!Как колышутся в пешем строю!Помню садик тенистый, лицейский,Сладкий запах как будто летейский,Неужели крапива? Увы.Острый, жгучий, горячий, злодейский,Пыльный дух подзаборной травы.Вот она, наша память и слава.Не хотите ее? Вам — направо,Нам — налево. Ползучий налет,Непролазная боль и отрава.Лавр, простите, у нас не растет.Непреклонна, угрюма, пушиста.Что там розы у ног лицеиста?Принесли их — они и лежат…Как труба за спиною флейтиста:Гуще, жарче ее аромат.