Чтение онлайн

…Так не мучай себя, мой друг.

Вот гляди – продают грейпфрут.

Ты пойди, купи килограмм.

Вкус ответа узнаешь сам.

1987 октябрь

На бетонных плитах тут сидели

Молодые Каины и Авели.

Чтобы были олухи при деле,

Их на стройку вкалывать отправили.

Извергая по привычке ругань,

Молодые Авели и Каины,

Как всегда, надеясь друг на друга,

Полчаса бродили неприкаянно.

Не найдя прораба, закурили.

Кто-то шустрый сбегал за закускою.

Водку еще раньше прикупили

Между Бауманскою и Курскою.

И всего лишь получасом позже

Зависть закипит в мозгах у Каинов,

Но никто не станет бить по роже,

Не взмахнет своим орудьем каменным.

Просто в годы бурного прогресса

Есть у Каинов иные методы.

Черепа у Авелей не треснут -

В наши дни обходятся без этого.

1987 октябрь

Жизнь была жестянкой,

Жизнь была чугункой,

Жизнь была портянкой,

Жизнь была окурком.

…В зале ожиданья,

В полутьме загробной,

Ни к чему рыданья,

Злоба или робость.

Вот откроют двери -

И шагнешь ты скоро

В свет Небесной Веры,

В беспечальный Город.

Будет жизнь рекою,

Будет жизнь сосною,

Будет жизнь звездою,

Будет жизнь весною.

И тогда ьы скажешь:

– Мне милей портянка!
–

Потому что даже

Выйдя из жестянки,

Жестяную душу

В свет не переплавить.

…А в июльских лужах

Дождик будет плакать.

1987 ноябрь

Почему я все чаще и чаще во сне

Вижу рыжую каплю смолы на сосне?

И себя вижу я как бы со стороны,

Вижу, как я лежу в трех шагах от сосны

И в стеклянных глазах ни тоска, ни слеза -

Безразличные, точно у куклы, глаза.

И отрезанных пальцев десяток лежит

У брусничника. Кто их туда положил?

Кто проткнул мне холодным железом живот?

Кто сказал, кашлянув: "Ах, паскуда, живой!"

И чтоб жизни моей иссушить водоем,

Сжал он потные пальцы на горле моем.

…И никак не кончался усталый закат,

Под обрывом белела полоска песка

И река под обрывом неспешно текла,

А в лесу уж сгущалась вечерняя мгла.

Он стоял, обтирая запачканный нож.

Думал: "Может, и зря, но уже не вернешь".

И ушел, растворившись в молчании тьмы.

Ему стоит, наверное, руки помыть.

Я лежу глупой куклой на смятой траве

И ползет по холодной щеке муравей…

…Почему снятся мне эти странные сны?

Ведь ни ужас болезни, ни память войны

Не сидят в моем интеллигентном мозгу.

От кого же я мчусь, от кого я бегу?

То горю на потеху народу в костре,

То ползу по глухой бесконечной дыре,

То на дыбе приходится корчиться мне

И веселый палач греет клещи в огне…

Отчего эти сны? Кто за ними стоит?

Кто в карманах своих все ответы таит?

Кто меня посылает во мрак и в костер?

Кто свой нож, усмехаясь, платочком обтер?

Может, бродит он где-нибудь рядом со мной?

Может, вместе в походы мы ходим давно?

Ну а может, он самый мой преданный друг

И ладонь моя знает тепло его рук?

Кто? Кривыми столбами вопросы стоят.

Неужели все просто, и он – это я?!

Капля рыжей смолы потекла по стволу.

Что ж, не радостен жребий, а главное – глуп.

1987 ноябрь

А стоит ли миг ловить?

Судьба играет в лото.

На темных полях любви

Мы будем лежать в крови.

За что? Да так, ни за что.

1987 ноябрь

Метро. Вагон. Свет, желтый и больной,

Стекло, заляпанное потными руками.

Над головой – тысячетонный камень,

А здесь – тепло и сухо. Вот окно,

В нем кабель вьется жирною змеей,

Мелькают лампы выстрелами вспышек.

…Она стоит и полусонно дышит,

И отражается лицо ее

В засаленном стекле. Во тьму уперся взгляд.

Ей сорок два. В ней пламя не потухло.

Но со стекла сквозь тьму глядит старуха.

И у нее давно часы стоят.

1987 декабрь

Пыльные, ископаемые грамофоны.

Угрюмые, издергавшиеся графоманы.

Кто был изображением, а кто фоном?

Кого лебедой выкармливали как манной?

Глупые мелодии сползают с иголки,

Изломанные строки дрожат в стакане.

Мудрые исследования гниют на полке,

Бледная лебеда разрывает камень.

…Грамофоны сдают в краеведческие музеи,

Графоманские рукописи сносят в макулатуру.

Детей организованно везут к Колизею,

Дабы привить им некоторую культуру.

Истину нарезали жирною ветчиной.

Всем ежедневно выдают бутерброды.

…Мы бы с этого острова ушли давно,

Да боимся плыть и не знаем брода.

1988 январь

Желтый автобус по снегу ползет,

Длинный и грустный московский верблюд.

Душу мою беспокойство грызет,

Но я и эти минуты люблю.

Что-то же есть в бесконечном пути.

Если не смысл, то хотя бы мираж.

Правда, пустыню нам не перейти…

Ну а настанет черед помирать -

Что же я вспомню? Заснеженный день?

Бедный верблюдик с отвислой губой,

В сердце таская озябших людей,