Мои сны теперь стали легкиИ прохладна большая кровать.Я забыла любви слова,Теплоту чьей-то тонкой руки.Только снятся мне сноп золотой,Синеватая озера гладь,Сад рябиновый, дом простой,Белой церкви кресты, купола.В белой церкви молилась Христу.В доме этом когда-то жила,А потом ушла в темнотуИ искала зарытый клад.Заколдованный клад не найти.Я устала, устала искать,А обратно не знаю пути.Как прохладна моя кровать!
ПЕТРОГРАД — БЕРЛИН. 1921–1922
На смерть Гумилева («Слишком трудно идти по дороге…»)
Слишком трудно идти по дороге,Слишком трудно глядеть в облака.В топкой глине запутались ноги,Длинной плетью повисла рука.Был он сильным, свободным и гордымИ построил из мрамора дом,Но не умер под той сикоморой,Где Мария сидела с Христом.Он прошел, спокойно, угрюмо,Поглядел в черноту небес;И его последние думыЗнает только северный лес!
Осень
На смерть Гумилева
Иду быстрей по Невскому вперед,Куда, зачем не знаю и сама,Но только прошлый не вернется годИ будет новой снежная зима.Я вспоминаю Мойку всю в снегу,Его в дохе и шапке меховойИ с папиросой дымною у губ,И то, как он здоровался со мной.Потом, прищурив глаз, лениво шелК столу, где мы садились в длинный ряд,Клал папиросы медленно на стол.Я не увижу больше серый взгляд.Из ресторанных глаз пронзает свет,Томительно зовут, зовут смычки.По Невскому проспекту сколько летОтстукивают осень каблуки.
Земной шар
А небо вызвездило слишком рано.Стою и щит в протянутой руке,И вижу шар земной во мгле багряныйСтал родинкой на девичьей щеке.Где заклинанье верное, где слово?Как я нарушу силу колдовства?Кругом все пусто, никого живого,И только жутко шелестит листва.Вдруг в небе туча черная повислаИ барабанный бой гремит, гремит.Неведомые, огненные числаЛегли дождем на мой склоненный щит.
«Ради слов коротких и длинных…»
Ради слов коротких и длинных.Ради трудных, бессонных ночей,Забываю и небо синееИ томленье пустынных дней.Вдаль уходит осенний вечер,Слышны взмахи ночного крыла.Восковые мерцают свечи.Я когда-то раньше жила.И во власти ночного дурманаВспоминаю иные слова,А в груди расширяется ранаИ все шире в глазах синева.Неожиданно утро настанет.Я усталой, холодной рукойОткрываю тяжелые ставниПод напевы чужой мостовой.
«В платье из рыжего ситца…»
В платье из рыжего ситца,В сером, линючем платке,Скоро месяц колдует вдовицаИ гадает любовь по руке.Отвисают тяжелые груди,Улыбается чувственно рот,Выступает округлый животИ зовут ее осенью люди.Два коричневых, толстых жукаПодползают глаза его ближе.Тело сжала чужая рукаИ дыханье горячее лижет.
«От бессонницы ломит тело…»
Посвящается Н.О.
От бессонницы ломит телоИ колени трудно согнуть.Скоро город оставлю белыйИ ступлю на солнечный путь.Но два глаза вползли в мою душу,Обожжен поцелуем рот.Листья падают глуше и глуше,Ветер кружит их желтый полет.Эту встречу нигде не забуду,Как и дымный город ночной.И желаньем томиться будуИ чужою, не русской зимой.
В Доме поэтов
Рояль — в тюрьме бренчат оковы,Бросает люстра косо свет.Но просижу всю ночь я снова.Кругом столы — дороги нет.Сквозь пелену густого дымаМелькают прошлого огни,Морозные, крутые дни,Антоновкою пахнут зимы.Пронзенный солнцем старый домИ ночью легкость сновидений,А в детской розовые тениИ шар воздушный с петухом.Звенят ненужные напевы.Часам я потеряла счет,Но тот стоит у двери слева,Чей жадный взгляд ответа ждет.
«Чтоб она так громко не звенела…»
Посвящается К. Вагинову
Чтоб она так громко не звенела,Я душу спрятала в большой карман.Остался только след колючих ран.По улицам бредет пустое тело.Ты стал бояться потемневших залИ не ласкаешь больше мои руки.Ты бьешься, бьешься в непонятной муке.Зачем ты звон моей души украл!
Эшелон
Посвящается К. Вагинову
Мой дом разрушил ветер старыйИ песни прежние унес.А люди спят на грязных нарахПод равномерный стук колес.Далеким стал прощальный вечер,Ночной туманный ПетроградИ поцелуй последней встречи,И на лету последний взгляд.Вагон качается устало,Фонарь мигает в темноте,И только сердце — месяц алыйДавно распято на кресте.
«Снег упал мне в душу белый…»
Посвящается К. Вагинову
Снег упал мне в душу белый,В небе черном звездный взгляд.Странно проходить без делаЧуждых улиц длинный ряд.Колокольцев переливы,Скрип саней, трамвайный гром.А у Финского заливаТихий город, старый дом,И твоя улыбка, милый,Длинная твоя шинель.Колокольцев звон унылый.В сердце жгучий, белый хмель.