Чтение онлайн

Вчера ночью эта идея показалась мне забавной. Сегодня вечером, я стала сомневаться. И вот теперь, стоя на крыльце его дома, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не сбежать.

Дверь распахивается, едва не сбивая меня с ног. Граф хватает меня за локоть — инстинктивно, потому что падение мне не грозило. Затем отпускает — с таким гневным видом, словно это он не терпит прикосновений.

— Полпервого, Шахерезада, — сквозь зубы произносит он.

— Разве я спрашивала, который час?..

Граф ждал меня — вот о чем говорит его поведение. Волновался, что я не приду, не меньше, чем я — что дверь будет закрыта. Думаю, он тоже это понимает.

— Проходите.

— Благодарю.

В прихожей не раздеваюсь — прямиком направляюсь в спальню. Краем глаза замечаю, как спотыкается на ступеньке Граф, не спускающий с меня взгляда. Усмехаюсь — то ли еще будет.

Спальня Графа такая же аскетичная, как и другие комнаты, так что приходится фантазировать. Достаю из рюкзака прозрачные невесомые шали — белые и голубые, матовые и сверкающие, с тонким кружевом и стразами. Вынимаю их тем же движением, что фокусник — предметы из якобы пустой шляпы. Реакция зрителя превосходит ожидания. Графа так и подмывает спросить, чем я занимаюсь, но приходится держать рот на замке — знает же, что не отвечу.

Художественно-небрежно разбрасываю шали по кровати, почти полностью скрыв от глаз черное покрывало. Приношу из кабинета все свечи, что нашла, расставляю на полу и тумбочке возле кровати, зажигаю. Выключаю свет. Ах, да, чуть не забыла — вытаскиваю из пакета в рюкзаке перья — не знаю, из каких птиц их выдрали, но они идеально подходят для моего спектакля — белые, пушистые у концов, длинные — с локоть.

Если Граф думает, что перья — это предел, он глубоко ошибается. Прошу его сесть на стул напротив кровати. Становлюсь к нему лицом — и сбрасываю с себя плащ.

Брови Графа ползут вверх. Его шок так очевиден, что мне с трудом удается сдержать смешок — но нельзя же портить триумфальный выход.

Мне пришлось продать душу дьяволу, чтобы на ночь заполучить этот наряд. Нежно-голубой топ, расшитый бисером, с бисерной бахромой, лишь отчасти прикрывает грудь. От юбки — одно название: на деле — это несколько полосок темно-синей и голубой органзы, трепещущих при малейшем колебании воздуха. Возлагаю на голову чалму с полупрозрачной вуалью и ложусь на кровать набок — так, чтобы Граф видел меня во всей красе. Вот теперь, Граф, можете называть меня Шахерезадой.

— Начало осени в этом году Глеб мог бы сравнить с прыжком в колодец. Боль, шок, страх, неизвестность. Учеба, которая должна была занимать все его мысли, словно и не начиналась. Спустя неделю занятий он не мог вспомнить ни одного лица студентки или преподавателя. Дни пролетали, как в бреду, — в мрачных мыслях, воспоминаниях и попытках разобраться в себе. Едва заканчивались пары, он сбегал на улицу, — озябшую, усыпанную пожухлой, мокрой листвой. Лучшего фона для его размышлений не существовало.

Сегодня он и вовсе прогулял универ. После короткого бредового сна, пропустив завтрак, он шел по улице так быстро, словно куда-то спешил. Моросил дождь. Ладони мерзли даже в карманах.

Вот уже неделя, как он не общался с Ланой. Принцесса, очевидно, его избегала. А Глеб не мог ей позвонить — не имел права — после всего, что натворил. А если бы позвонил — стало бы только хуже. Потому что мысли о Ксении не исчезли — наоборот, проросли глубже, и теперь выворачивали душу, как корни — землю.

Ксения поселилась в его голове. Просыпалась рядом с ним на узкой кровати общаги. Сидела на подоконнике, свесив босые ноги, пока он одевался. Шла за ним следом по тротуару. И ему приходилось сжимать в карманах кулаки, чтобы не обернуться, не подойти к ней, — воображаемой. Он хотел бы прижать ее к себе. Так крепко, что бы тепло ее тела просочилось ему под кожу. Хотел смять ее, заткнуть поцелуем ее приоткрытый от удивления рот, искусать ее губы — и привкус крови теперь бы его не остановил. Глеб отчаянно нуждался, чтобы она стала его — до последней капли, до последнего глотка воздуха. Он жаждал этого так сильно, что не удивился, когда ноги вынесли его к новостройке в скандинавском стиле — дом, в котором находилась квартира Ксении.

Глеб все смотрел и смотрел на окно ее спальни и воспоминания накрывали его. (Вот занавеска, вздохнув, опускается на обнаженное плечо Ксении, нежно гладит его и — замирает перед тем, как соскользнуть…) И все четче, словно при настройке фокуса в объективе фотоаппарата, Глеб понимал, что ему делать дальше.

Это не случайность — оказаться возле ее дома именно сейчас. Не случайность, что сегодня пятница, — день, когда Ксении надо ехать в Большой город. И уж точно не случайность, что он еще успевал на автобус домой — туда, где во дворе дожидался очередной поездки синий Поло.

Через три часа он был уже на месте — слишком рано. Согласился помочь отцу, только все из рук валилось. Уронил себе на ногу монтировку. Боли толком и не почувствовал, но воспользовался «травмой», как поводом, чтобы сбежать, — и не мучиться, выдавливая из себя ответы на многочисленные вопросы отца.

Заварил чай. Сел на подоконник с кружкой в руках так, чтобы видеть калитку. Ждал, постоянно угадывая силуэт Ксении в рисунке дождевых капель на стекле. Обнаружил, что чай давно остыл, — и вылил его в раковину. Несколько раз прошелся из угла в угол. Схватил с крючка ключи от Поло — и выбежал под дождь.

Глеб чувствовал себя игроком казино, который поставил все свое состояние на «черное» — и считал, что выиграет, — хотя при этом осознавал, чем рискует. В голове было пронзительно ясно, а тело трясло.

Он резко нажал на педаль тормоза — и машина остановилась, как вкопанная, — всего в паре сантиметров от забора. Коротко посигналил. Откинулся на спинку кресла, дожидаясь, пока выйдет Ксения.

Дождь мелко барабанил по жести. «Дворники», поскрипывая, сметали с лобового стекла капли, — и после каждого взмаха Глеб ожидал увидеть Ксению. Но она не шла. Посигналил еще. Ну, раз гора не идет к Магомету… Он уже приоткрыл дверь, как услышал щелчок щеколды, — и сердце болезненно отозвалось.

Ксения проскользнула в приоткрытую калитку и, оглядываясь, поспешила к нему — в светлой блузке, сквозь которую просвечивались лямки лифчика, в льняной юбке в мелкий голубой вышитый цветок. Она, словно зонт, держала над головой короткую серую курточку и смешно перепрыгивала через лужи в туфельках на невысоком каблуке. И каждая деталь, с ней связанная, — даже колыхание юбки после прыжка, даже песок на самом кончике ее туфли — находила в Глебе отклик.

Пусть это казалось ненормальным. Пусть коверкало его жизнь и причиняло боль другим — все равно эта тяга к женщине была лучшим из всего, что он когда-либо испытывал.