Чтение онлайн

Глядя на белену, Ася совершенно чётко ощутила, что её нельзя трогать, но Каттана думала иначе. Она обрывала нераспустившиеся бутоны, мелкие листья и аккуратно складывала в стопочку. Без особого труда размяла в ладонях до кашицы, когда выступил сок, сформировала бледно-зелёную лепёшку, шлёпнула её Асе на голову и тут же пожалела, что не собрала листьев больше, – лепёшка не покрыла весь лишай. Начала разрыхлять, тянуть в стороны. Иногда лепёшка рвалась, куски падали на землю – это осложняло работу, но не сильно.

Получив снадобье, Ася от неожиданности присела. Каттана потянула вверх за плечи – Ася покорно привстала на цыпочки, дескать, верю, что поможешь. Вспомнила утренние слёзы, после того, как ударилась головой о полку в комнате. Во-первых, обидно, почему именно этим, больным местом, во-вторых, особенно больно и обидно, что родители бросили её с чужими людьми и уехали в неизвестном направлении.

Она настолько была поглощена своими мыслями, что не заметила, как из-за белой стены вышел странный человек: седой, лохматый, босоногий. Присел, синим совочком стал разрыхлять грунт под ногами, когда его набиралось много, горстями выкидывал за край ямки. Когда Каттана собрала новую порцию листьев и приготовилась положить на голову Аси лепёшку, вдруг раздался вопль. Человек кричал, махал руками. В Каттану с Асей полетели камешки, обломки кирпичей, осколки старых бутылок.

– Ярар, ярар, бейлектисем (хватит, хватит, успокойся), – успокаивала старика Каттана и бинтовала Асе голову, укрывала цветным платком. – Бош зарардиляди (голова будет болеть).

На вопль странного человека с соседней улицы прибежала ватага пацанов. Один выделялся особо: длинный, худой, грязный. Он издевался над стариком особенно яростно. Прыгал вокруг него с безудержным бабьим визгом и порой, словно превращаясь в сумасшедшего орангутанга, издавал мерзкое вытьё. Старик крутился по земле задом, совочком подцеплял грунт, кидался в пацанов, потом, закрывшись руками, безудержно плакал.

– Щукщя (свиньи), – бухтела Каттана, грозя пацанам палкой и закрывая за собой двери в воротах.

Каттана вновь принялась за рыбу, Ася устроилась на топчане, собирая в чашку опадавшую с дерева вишню. В ушах у неё гудело то ли от лишая, то ли от визгов пацанов, в голове что-то постоянно щёлкало.

Зеркало без рамы, висевшее над рукомойником у самого входа, казалось белым, потому что отражало марлевую занавеску. Иногда Радик, двоюродный брат, щёлкал мухобойкой по занавеске, и по белой поверхности зеркала катили серые волны, а с улицы тут же ругалась Гульчачак: «Эй, порвёшь занавеску!» – приходилось гасить мух по стенам. Из окна на веранду падал свет, хотя солнце ушло на другую сторону дома. Сквозь марлевую занавеску видны были всполохи огня под чаном с разогретым маслом, рядом гора уже жаренной рыбы. Мелкие просветы между листьями виноградной лозы красили рыбу в пятнистый горелый цвет и освещали бетонированную площадку, стол, лавку и всё вокруг мозаичной тенью. Ася вдруг догадалась, откуда художники брали сюжеты для своих орнаментов.

Радик хлопнул рядом, поднял муху за сломанное крыло, ткнул Асе в нос. «Испугалась? Нет?» – хмыкнул.

На вид ему лет двенадцать, значит, старше её раза в два. «Удивительно, – подумала Ася, – чем старше парень, чем чище его лицо и белее зубы, тем больше к нему интерес. Только ни в коем случае не надо задумываться, почему это происходит».

– Эй! – позвала Гульчачак, положила в тарелку несколько кусков рыбы. – Ешьте, потом виноград срежете. – Передала тарелку Радику. – Сколько?

– Одной хватит…

– Возьми таз! – приказал Радик Асе, а сам пошёл с табуреткой по площадке, задрав голову. Высматривал самую созревшую кисть. Все хороши. Каждая гроздь с футбольный мяч, каждая виноградинка размером с палец. – Сюда иди!

Ася прижимала таз к животу и всё равно не удержала, когда с высоты прилетела кисть винограда. Она оказалась неожиданно тяжёлой, да ещё усиленная силой притяжения-падения. Хоть бы сказали, предупредили, а то просто «держи». Честное слово, сама гроздь тяжелее Аси. Даже и в мыслях не было, что виноград бывает таким. Гроздь ударилась о край таза, перевернула его и рухнула на бетон. Виноград разлетелся на брызги, словно лопнул воздушный шар, наполненный водой. Сока хватило на весь двор. Радик замер на табуретке в молчаливом ступоре. Потом очухался и в подробностях пояснил, какая она малолетняя идиотка. Гульчачак помалкивала, сдерживая гнев, прикусывала губы и во всём соглашалась с пасынком.

Ася подняла таз, огляделась кругом с мыслями собрать остатки. Ничего целого. Кругом полномасштабная трагедия. Захотелось заплакать. Заплакала. И да! Сработал закон подлости. Именно в этот момент во двор зашли все: родители, дядя Гена с женой тётей Лялей, вся бригада и ещё куча незнакомых людей. Ася с тазом в руках стояла посреди виноградной катастрофы и ревела уже в голос.

– По голове, да? – увидела мать растёкшееся зелёное пятно на платке Аси. Схватив дочь за грудки, принялась с пристрастием допрашивать: – Больно, да?

– Не… – качала Ася головой.

Мать сдёрнула платок, вслед за ним сползла сухая лепёшка.

– Энкой (мама)! – запричитала мать, оглядываясь по сторонам. – Энкеам, бу нарсэ (мама, что это)?

– Белена, – ответила Гульчачак и попросила убрать виноград со двора. – Мне совсем некогда, надо гостей кормить, ещё бригаде всю ночь работать.

Ася уже собралась накричать на мать, что бросили, уехали, оставили одну среди чужих-своих, и вдруг приметила, что мать странно разговаривает, шепелявит, словно натолкала в рот тряпки. Она-то подозревала, что родители радуются Узбекистану, тайно едят спелые арбузы. И вдруг – на тебе. «Были у стоматолога – по наводке дяди Гены, у лучшего, – объяснила мать. – К нему из Ташкента записываются, на полгода вперёд. Пломбы импортные, коронки – из червонцев царского монетного двора».

Ворота отворялись и отворялись, пропуская новых гостей. Копились родные из Акташа, Самарканда, Бузулука. Собирались и встречались братья, сёстры – семейными парами с детьми и без. Семейство было огромное, громкое и дружное. Все подчинялось некой монархической иерархии: Каттана – Зайнап Султан, дядя Гена – великий визирь, премьер-министр. Даже случайному гостю было понятно, что эта система основана не на пустом и случайном выборе, а на совершенно понятном, осознанном решении всего семейного клана. Так что каждому новому человеку, который планировал породниться с семьёй, в первую очередь приходилось постараться завоевать любовь Каттаны и дяди Гены – но зато, попав в этот понятный мир любви, благополучия и уюта, каждый обретал поддержку, человеческое счастье и устойчивую жизненную платформу, с которой можно было беспрепятственно стартовать на различные позиции общественного строя.

Взрослые угощались за длинными столами в тени винограда, дети шумели на веранде дома. Подсчитали: у Каттаны пятеро детей, оставшихся из семи. Внуков – тридцать шесть, из них двенадцать принадлежали дяде Гене от шести жён, Гульчачак была первой женой (единственной бездетной), тётя Ляля – шестой, у неё было двое детей. Правнуков насчитали пятьдесят два (рождение ещё двоих ожидалось со дня на день).

Июль, 2008

Ася думала, что сможет быстро уснуть, как это случалось в особо тяжёлые дни её челночества, когда она засыпала на одном боку и на этом же боку и просыпалась. Как себя положила, так и подняла, как болванку на заводе. Она проваливалась в сон мгновенно, отключалась ещё на подлёте головы к подушке, словно мозг вытаскивал вилку из розетки и вырубал электричество. Было в этом что-то жутковатое. Способность в комфортной обстановке моментально менять сознание на подсознание пугала, особенно когда она была сама за рулём. От ровной дороги, однообразных райских картинок за окном она соскальзывала в сон легко и плавно, а на самом деле скатывалась в кювет. Поэтому в последнее время отказывалась садиться за руль.