Чтение онлайн

До того, как мы – не узнанные друг другом, обманувшиеся в самых горьких своих надеждах, кающиеся, каждый в своей тесной келье (одежд, желаний, пустоты) – путаясь в новом, только что изобретённом словнике, в загадках – и простых ответах… мы наконец-то захотим ПОЧУВСТВОВАТЬ!

Почувствовать, что всё остальное – ничто.

Что “звук” – лишь содрогание воздуха, когда конец плети на исходе движения перекрывает скорость этого звука и щелчок его становится невыносимым!

Что “вместе” – наша иллюзия, которую мы прямо сейчас воплощаем.

Что “навсегда” – и значит сейчас, “сей же час”, но не позже.

Что время сжирает их, остальных, но не до конца – исхитряясь выплёвывать измочаленное нечто, которое было когда-то всем.

Я слушаю тебя.

Твой голос чуть горчит.»

2.

Пришла уверенность, что вот теперь надо бы поспешить.

Прибавить обязательно: шаг, обороты, громкость. Басов – звуку, контраста – смыслу и яркости – реакциям.

Вера увидела, насколько она медлительна! Поняла, как напрасно замалчивает сама себе то, что должно, наконец, выясниться – так или иначе. Что означали эти самые «так» и «иначе», какую именно степень свободы они допускали – ей никто не объяснял. А значит, стоило поступать так, как она считала нужным. И как, собственно, всегда и было. Сейчас это «нужное» стало сокращающей воздух необходимостью. Нельзя более отмахиваться, отмазываться, делать вид непонимания или фигуру равнодушия.

Он одевалась на работу.

Деловой костюм – серый в тонкую полоску, отливающую сталью. Сталь? «Ага, и стебель – уж всенепременно!», – фыркнула бы верная себе Аглая, любительница и знаток творчества Марины Ивановны.

…Вспомнила вдруг, как они с Аглаей в прошлом году, в февральской Москве, пошли гулять по Китай-городу, под редкостно красивым снегопадищем: густым, привольным, казалось, неотменяемым! Занесло узкие московские переулочки, и подруги (а они таковыми себя и считали, да и смотрелись – когда стройная Аглая скрывала седину краской) спокойно шагнули, под ручку, на проезжую – да и почесали по ней. Шага не прибавляя нисколько. Говоря то с паузами, то бойко. Смеялись. Подкидывали ногами рассыпчатую белизну. Сбивали её друг у друга с шапочек и воротников. Снова смеялись. В том числе и когда бесшумно подъезжали – вплоть почти, до касания бампером подолов их шубеек! – два «мерса» и одна «ауди». И все беззвучно дожидались – пока весёлая парочка не отступала на тротуар, шутливо пугаясь и пропуская их.

– Ха, они нас боятся!

– Да они даже боятся сигналить!

– Боятся, что мы испугаемся и… к-а-а-к напр-р-рыгнем! – И снова хохот.

Лиц у встречных не было: невозможно разглядеть через сплошняк снега. Начали подмерзать, кружа и рискуя перед машинами, рисуя следами и опять смеясь. Зашли в церковь Федора Стратилата. Почти никого – среда, полшестого вечера. Свечки, понятно, поставили. Постояли. Помолчали. Возможно, помолились, хоть и обе точно не знали – как.

Стали выходить. Аглая включила телефон, брякнула коротко сыну, Никите – сказала, чтобы рано их не ждал.

И тут возник рядом невысокий такой мужичок. Аккуратный. Даже благолепный. Но без противного елея этого неотмываемого – когда видишь: святоша хочет денег и прямо сейчас! Нет, вполне без. Услышав концовку вопроса Веры, с которым она повернулась к Аглае («А что бы значил этот самый Стратилат? Федор – понятно, хе-хе»), не педалируя, вписался плавно:

– Вас, барышни, что именно интересует, позволю себе вопрошать? – Обращение вполне светское.

– Да, в общем, отчего это он – Стратилат? Я, например, про Елоховскую знаю: там раньше рынок был, на площади, и он ольховыми ветками выстилался, чтобы не скользко, не грязно и кислородно, типа. А «елоха» значит «ольха», – похвасталась как ребёнок Вера.

– Интересно, а «Стратилат» с «архистратигом» как-то коррелируют? – лениво вставила Аглая.

– Так же примерно, как и помплимус с палимпсестом, дорогая, – парировала невозмутимая Вера.

Мужичок отмолчался с минуту, воззрясь на нахальных барышень.

– Похвально, что интересуетесь происхождением названий, – он, в слабом освещении из открытой двери церкви, уже почти выйдя с ними на улицу, улыбнулся. – Итак…

Никакой «итаки» для новоявленных пенелоп не произошло.

Потому что прямо на них, из тёплого нутра кадящей и покачивающейся огоньками церквушки, выпрыгнула… здоровенная собака! За доли секунды все трое бросились на все четыре стороны, давай – именно Бог! – ноги. Аглаша – вскрикнувши придушенно, Вера – ойкнув на такой высокой ноте, что сама себя не узнала, а мужичок – с отменным вкусом крякнувший, не ошибившись, «сука!». В непосредственной, понятно, близости от врат храма Господня.

Когти лап (четырех – или всех шести?!) громко процарапали по звонкому (каменному!) крыльцу. Чёрный (или серый? белый? пёстрый?) выкатился клуб шерсти. Какой-то кривой, но обширный красный оскал (пасти – или великих глаз страха?) пролетел снарядом прямо меж ними всеми!

И скрылся.

Не оставив следов.

На пухлом слое свежего снега…

###

REC:

«Что же дальше? Вот так и лежать – не спя, угасать – не болея и разламываться на разновеликие куски – оставаясь абсолютно целой?!

Везде и всюду – светотень.

Свет и тень.

Не “свет” и “мрак” – это разное (по звуку, да и по существу, которое есть одна из ипостасей звука).

Именно свет и тень.

Свет и… Тема?

Плотно связаны они этим тёплым “т”, цвета подпалой шёлковой борзой. С двух сторон от “т” – две наперсницы, две чистенькие, чуть продлённые, тихим голосом спрашивающие “е”: пола женского, здоровья деревенского!

Свет и тень.

Тень и свет.

Дни крутятся, как цепочка на пальце. Хорошо, если цепочка – на кольце, кольцо на пальце – и великовато слегка. Крутится цепочка, кольцо трёт пальчик, тень несётся натянуто по замкнутому кругу света. Из “теперь” смотришь на “тогда”, которое было “до того, как”, “позже”, а может, и “никогда” – мечталось лишь.

“Порвалась дней связующая…” цепь! Но кажется, что связаны были не дни вовсе, а те самые определения времени: нечто, которое последовательно называлось “раньше”, “сейчас”, “потом”. В свою очередь, эти ничего не обобщающие словечки, как слюда ногтем, расслаиваются, становясь всё тоньше, прозрачнее, призрачнее.

Можно расслаивать на дни и ночи.

Можно – на часы: наручные, песочные, биологические, всепоглощающие. Знаки цивилизаций, ход времён, что, кажется, неуловимым.

Как сможешь, терпя, так и расслаивай! И расслаивая – расслабляй эту сведённую мышцу: спасибо, если голени – это мы проходили при дальних заплывах, а теперь ведь – сердца!

Смысл. – Тень. – Свет. – Мысль. – Тема.

Смысл мысли.

Смысл Темы.

Тень смысла.

Масло с суслом.

Стаксель с марселем.

Сервантес с майонезом.

(проба пера, ха-ха!)

М-да…».

STOP.

Вере не особенно хотелось припоминать некоторые особенности безнациональной охоты, которая всё оказывалась и оказывалась неволей. Но она сказала себе привычное «надо». Надо всё вспомнить (как Шварценеггер, что ль? – вспомним детство), во всём перед собой отчитаться и понять, что да – всё это уже ушло – осталось там, в прошлом, которому нет ни одной лазейки для back’a, возврата, повтора.