Сто поэтов начала столетия
Шрифт:
Волков-лирик демонстративно традиционен и не балует читателя открытиями. Но в тех точках траектории своего пути, в которых ему удается преодолеть засилье мотивов, связанных с гостиничными номерами, коньячком и разомкнутыми объятиями, случаются подлинные поэтические удачи. И наоборот, как только на поверхности смысла появляются ноты ностальгии по навсегда ушедшей внешней неустроенности, по временам высокого андеграундного безделья и всепоглощающей депрессии, – там открытия исчерпываются и начинается привычная стихия самоповторов, порою болезненных.
Поскорее бы изобрелиДля таких, как мы, машину времени,Чтобы обездоленным Земли,Лишним человеческого племениВ позапрошлом веке ночевать.Впрочем, справедливости ради необходимо заметить, что и в мире неприкрытых чувств Волкову порою удается сказать нечто совершенно свое: трогательное и небанальное:
Я умру от горя, а ты – от скуки.За тобой слетят два небесных буки,Моего же никто не подымет праха.Я умру от стыда, а ты – от страха.Я умру на дороге, а ты – в больнице,Где дадут исповедаться, причаститься,Мои же никто не отыщет кости.Я умру от жалости, ты – от злости.Ты умрешь, конечно, от медицины,А я – от истории. Без причиныПроползет по мне ее жирный жернов.Я умру от боли, а ты – от нервов,И от зависти, и от тоски отчасти.Я умру от счастья, умру от счастья,Которое ты мне как пить даешь.Я умру от любви, а ты не умрешь.О пути поэта трудно судить со стороны, по отдельным публикациям, даже – порою – по книгам. Однако по многим признакам можно с большой долей уверенности предположить, что Иван Волков переживает сейчас нелегкий период, когда для него решается слишком многое, чтобы говорить об этом поверхностно и поспешно. Впрочем, убежденность в том, что твердость и определенность манеры для него не позади, а впереди, меня не покидает во многом благодаря его отдельным стихотворениям: мощным и свидетельствующим о нерастраченных силах и непройденных путях. Вот одно из них, «Лесной пожар», на мой взгляд, весьма сильное и показательное.
Огонь берется ниоткуда.Сосна несется, как акула.Пока, у ветра на спине,Не подлетит к другой сосне.Вот если б записать на пленкуБегущий звук внутри огняИ через мощные колонкиВключить везде средь бела дня!Какие пепельные ветрыВнутри движения свистят,Древесной массы кубометрыХоть исчезают, но летят.Огонь берется ниоткуда –Вот лес качается, высок,Как деревянная посуда,Где Красный спит еще Цветок.Крымские сонеты // Знамя. 2000. № 9.
Стихи // Арион. 2001. № 3.
Средства связи // Знамя. 2001. № 9.
Долгая счастливая жизнь // Знамя. 2002. № 3.
Страшный планетарий // Знамя. 2003. № 12.
Продолжение. М.: ОГИ, 2003. 78 с.
Вокзалы – ворота в ничто // Октябрь. 2004. № 4.
Не прощаясь // Знамя, 2005, № 9.
Алиби: Три книги. М.: Листопад Продакшн, 2005. 136 с.
Подари мне губную гармошку // Октябрь. 2006. № 3.
Желтая гора: Поэма // Октябрь. 2008. № 2.
Почти рассвет // Октябрь. 2008. № 11.
Стихи для бедных. М.: Воймега, 2011. 60 с.
Мазепа: Поэма. М.: ОГИ, 2014.
Мария Галина
или
«Где плавает черная рыба, где белая рыба плывет…»
Честно говоря, подступиться к поэзии Марии Галиной довольно просто – гораздо проще, чем это может показаться даже тем, кто ее стихами увлечен, а таких в последние годы немало. Чем загадочнее вещи, описанные в стихах Галиной, тем более непреодолимое возникает желание поразгадывать эти стихи, как ребус. Если последовать хотя бы ненадолго этой полушутливой логике, то начальный пункт разгадывания придет сам собою. Мария Галина в прошлом ихтиолог, житель Одессы. И вот вам, пожалуйста: разнообразных рыб в ее стихах более чем достаточно, порою даже – в одесском антураже:
Товарищи, готовьте тару –плывет ставрида по бульвару,и осыпают листья кленынад головой ее склоненной.Вдоль мокрой каменной ограды,вдоль Ланжерона и Отрадыидет последняя ставрида,ей больше ничего не надо…И даже не только рыбы в изобилии встречаются в стихах Марии Галиной, но и прочие насельники водной стихии, например земноводные. Главное – не простое присутствие морской и мелководной фауны, но мотив метаморфозы: все были всеми, все могут обернуться всеми. Или – уже обернулись, да мы не заметили, не могли заметить:
Жаба, жаба, ты не смейся, говорят ей казакиА не то схвачу за пейсы да пущу тебе кишкиЯ тебя прихлопну, жаба, просто пальцами рукиЖаба бедная смутилась, даже слезы на глазахОтвечает – сделай милость, забирай себе, казакВидишь, вот он, полный чарЧудный камень безоарКто его с горилкой выпьет, кто его положит в ротТот, простреленный навылет, снова встанет и пойдетВот и пройдена легко и незаметно грань достоверности: мимесис больше не означает подражания реальности, поскольку нет такой реальности, где рыбы превращаются в жаб, а потом оказывается, что жабы наделены пейсами, немедленно превращающими их в персонажей редко цитируемой редакции гоголевского «Тараса Бульбы» (откуда и казаки, конечно). Дальше – больше: никакой грани между водой и сушей, оказывается, не существует, ихтиологическая сновидческая явь застит контуры жизни, привычные для приматов и гоминидов:
За скользкой подводною глыбой, за гранью поверхностных вод,Где плавает черная рыба, где белая рыба плывет,В накатанных водных просторах, меж ребрами материковСтоит неразборчивый шорох от всех корабельных винтов…Но (шутки в сторону!) у этих фантасмагорий есть ясный подтекст: наше общее прошлое, скажем еще более прямо – советское былое бытие. Там полагалось покорять пространство и время, воспевать первокосмические успехи родины, а также провожать сверстников за туманом, на целину и в китобойные моря. Прошлая страна, как затонувший остров-материк, оставила в контуре сознания современников свой исчезающий, но четкий по периметру след, простирающийся по всем больше не существующим границам.
От Китайской стены до Золотых воротЗолотистый плод, солнечный оборот,И когда, прищурившись, смотришь на облакаИли чуть повыше, можно увидеть, какЗолотой Гагарин махнул крылом и исчезВ голубой глазури потрескавшихся небес.Именно в этой полустертой, но стойкой стране почившего духа и живут на равных основаниях человечьи и океанские народы, продолжая многим неслышный разговор:
Или вот: приполярный свет, зеленый лед,На китобазу опускается вертолет,И, стерев ладонью изморозь над губой,Фотокору, гордясь собой, позирует китобойИ не слышит, как в водной толще печальный кит«Отпусти народ мой» впотьмах ему говорит,В ледяной шуге, ворочая в горле ком,Указуя ввысь окровавленным плавником.Мария Галина предлагает читателю баллады-палимпсесты, напоминающие по стилистике прозу фэнтези, в особенности ту ее разновидность, которая связана с альтернативным пониманием истории. Одна реальность то и дело накладывается на другую – даже если забыть на минуту, что сама Галина пишет фантастическую прозу, параллели с миром фэнтези никуда не исчезнут. Для превращения привычного в магически-чудесное (или опасное, угрожающее) не нужны никакие инопланетяне. Точнее – мы сами и есть те самые инопланетяне, которые (подобно воспетому в печати и на экране сталкеру) на каждом шагу натыкаются на знаки присутствия иного мира в каждодневной рутине.