Чтение онлайн

Вот что сказал на допросе 10 марта этот генерал вермахта о своих взглядах на германскую армию и на национал-социализм:

«Я несколько раз встречался с Гиммлером и знаю его как порядочного и корректного человека. Он очень отзывчив к нуждам армии, знает солдат, заботится о них. Он, несомненно, любит власть и стремится к ней, но это я не ставлю ему в минус. Назначение Гиммлера командующим группой армий „Висла“ должно символизировать непреклонную волю к сопротивлению. То, что он не имеет военного образования, — не беда. Тут решает воля. Эсэсовские генералы в массе своей обладают, по моему мнению, большой волей и большой личной храбростью. Большей волей и личной храбростью, чем тоже в массе своей — армейские. Это искупает отсутствие у них подлинной военной школы и недостаток военного образования. Они легче находят путь к сердцу солдата. Я отдаю себе отчет, что все это ведет к поглощению армии войсками СС. Но считаю, что это соответствует духу национал-социалистической революции и идет на благо военной мощи Германии. Перспектива поражения Германии меня ужасает. Я верю, что после этого Германия перестанет существовать. Кроме того, Германия лишится нацистской системы управления, а это, я считаю, будет для нее большим несчастьем. Это наиболее подходящая для немецкого народа система, выражающая его интересы. Основной заслугой этой системы является политика поддержания чистоты расы и вытекающее отсюда признание прав германской расы на господство… В том факте, что Вицлебен и его группа, с одной стороны, а Паулюс и его соратники — с другой, выступают против нацизма, я еще не вижу доказательства того, что существует противоречие между традициями немецкой армии и нацизмом. Сейчас традиции немецкой армии, видоизмененные в соответствии с духом времени, все больше и больше переходят к войскам СС. Я считаю это закономерным».

По совести говоря, нельзя отказать такому врагу ни в мужестве, ни в чувстве собственного достоинства. Попав в плен в период уже надвигавшейся на германскую армию окончательной катастрофы, этот генерал, в самых невыгодных и тяжелых для него лично обстоятельствах, пленный, на допросе имел решимость сказать все, что он в действительности думал и о нацизме, и об отсутствии противоречий между традициями германской армии и нацизмом.

Если бы многие другие немецкие генералы, разделявшие взгляды Гитлера в дни побед, говорили впоследствии с той же мерой откровенности, как этот Вилли Райтер 10 марта 1945 года на допросе в Померании, то, думается, многие и многие их мемуары выглядели бы совсем по-другому, чем выглядят сейчас.

Мне не кажется, что я отвлекся от темы, приведя эту длинную цитату из показаний двадцатилетней давности. Двигавшийся в августе 1941 года к Крыму фельдмаршал Манштейн в принципе думал так же, как этот Вилли Райтер. Он несколько иначе относился персонально к Генриху Гиммлеру и к доблести эсэсовских генералов, но вряд ли его душу раздирали противоречия между традициями германской армии и нацизмом. Потом, после поражения, он сделал вид, что думал иначе. Но тогда он думал так. И так думало большинство немецкого генералитета тогда, в 1941 году уж во всяком случае. И как раз это служило одним из важнейших оснований для той уверенности, с которой Гитлер планировал свою тысячелетнюю оккупацию «района до Урала». Не могу не вспомнить его полное безграничного оптимизма восклицание, относящееся как раз к тем дням, когда Манштейн штурмовал Крым: «Ах, какие великолепные задачи стоят перед нами. Впереди сотни лет наслаждений!» (беседа 17 октября).

Я откладываю эту переведенную на английский язык толстую книгу с обложкой, на которой нарисованы Гитлер и Геббельс. Откладываю и не могу удержаться от мысли, что хотя бы избранные места из нее стоило бы перевести на русский, украинский, белорусский, грузинский, армянский, татарский, киргизский и иные языки нашей страны. Здесь по разным поводам сказано обо всех нас такое, что всем нам стоит прочесть просто для информации.

Конечно, годы идут, времена меняются, «кто старое помянет — тому глаз вон» — русская поговорка, а способность к забвению — общечеловеческое свойство, все верно, все так… Но ведь будущее, которое было для нас запроектировано в этой книге, проектировалось на сотни лет вперед — вот в чем штука! Может, поэтому сейчас, всего-навсего через четверть века, и хочешь все это забыть, а не забывается?

Написав это, я, к несчастью, ошибся. Начальник Дома флота Ефим Фомич Шпилевой действительно был впоследствии назначен на должность комиссара 3-го полка морской пехоты, но комиссаром его не стал, а попал под трибунал в связи с тем, что, как указано в приговоре, «под предлогом болезни глаз стремился уклониться от выполнения возложенных на него обязанностей».

Трудно разобраться теперь, насколько справедливо было решено это дело тогда, в конце сентября, в самый разгар боев на Перекопе, что в нем было правдой и что неправдой. Во всяком случае из последующих документов известно, что Шпилевой Ефим Фомич был направлен рядовым, погиб в октябре 1941 года под Перекопом и был «посмертно восстановлен в рядах политсостава и в звании, как искупивший вину перед Родиной».

Тревога эта, как видно сейчас из документов, имела свои основания.

В «Отчете Черноморского флота по обороне Одессы» говорится, что в предшествующие дни «в настроениях и действиях армейского командования проглядывала тенденция эвакуации Одессы… Несмотря на приказ Буденного „Одессу не сдавать ни при каких условиях“, „командование частично начало эвакуацию войск и вооружения“».

В мемуарах вице-адмирала И. Азарова «Осажденная Одесса» говорится, что еще 17 августа «Военный Совет Приморской армии спланировал эвакуацию 2563 военнослужащих. В ответ на сообщение об этом командование Черноморского флота запретило вывозить из Одессы военнослужащих и гражданских лиц, способных носить оружие».

Не уверен, стоит ли сейчас спорить о том, кто в те дни в Одессе проявил и кто не проявил мужества. Как показали последующие события, незаурядную стойкость при обороне Одессы проявили все — и Приморская армия, и моряки. И причина тех столкновений, о которых упоминает Азаров, как мне думается, не столько в недостатке мужества, сколько в том, что, оказавшись в те дни совершенно оторванным от всего Южного фронта и еще не войдя в подчинение Черноморскому флоту, командование Приморской армии имело достаточно серьезные основания тревожиться за судьбу Одессы и вверенных ему войск. Если бы Приморская армия еще на несколько дней раньше была оперативно подчинена флоту и почувствовала у себя за спиной всю его мощь, то можно предполагать, что никакой «тенденции к эвакуации» вообще не возникло бы.

Нескольким дням никогда не доводящего до добра двоевластия был положен конец 19 августа приказом Ставки о создании Одесского оборонительного района с подчинением его флоту. Однако даже самый хороший приказ еще не все. Приказ был получен в разгар нового ожесточенного наступления на Одессу. Когда мы сидели на борту тральщика, ожидая отхода туда, это наступление продолжалось и его все еще не удавалось остановить. Соотношение сил под Одессой было примерно четыре к одному. Буквально все документы тех дней свидетельствуют об остроте положения.

В боевом донесении штаба Одесского оборонительного района за 20 августа (день нашего приезда в Севастополь) сказано: «Войска Одесского оборонительного района 18 и 19.VIII-41 г. вели особенно напряженные бои со значительно превосходящими силами противника… Введя в бой до шести пехотных, кавалерийскую дивизию и бронебригаду, противник к исходу 19.VIII, прорвав фронт, продолжает развивать наступление. Наши части, понеся в боях значительные потери (свыше 2000 раненых), отходят, задерживаясь на промежуточных рубежах».

В этот же день командиры оборонявших Одессу дивизий получили приказ — к утру 21 августа «расформировать все дивизионные тыловые части, весь личный состав обратить на доукомплектование боевых частей».

Положение казалось настолько критическим, что дыру прорыва решились заткнуть, бросив туда часть запасного полка, и этим только ухудшили положение. Люди, которые были еще не обучены и в большинстве не умели обращаться с винтовкой и гранатой, бежали под огнем с поля боя, внося замешательство и в соседние, продолжавшие держаться части.