Сто суток войны
Шрифт:
А вот документ, как бы завершающий эту страницу воспоминаний Петрова. «Командующему Одесским оборонительным районом контр-адмиралу товарищу Жукову. Доношу: в ночь с 15 на 16 сего октября произведена эвакуация войск Приморской армии. Вывод войск с фронта и посадка на суда проведена в последовательности и в сроки, предусмотренные планом вывода и эвакуации войск. Войсковые части, производившие посадку в Одесском порту, личный состав погрузили полностью, за исключением случайно отставших людей. Материальная часть артиллерии эвакуирована в количестве, превышающем предварительно намеченное по плану. 17.Х-41. Петров. Кузнецов».
Впереди были Крым и девятимесячные бои за Севастополь…
Там, в Крыму, в трагическом положении, в котором оказались части Приморской армии, не успевшие подойти на помощь нашим войскам, оборонявшимся на Перекопе, и атакованные прорвавшимися немцами посреди голых Крымских степей, Петров на свой страх и риск принял решение, сыгравшее большую роль в последующей обороне Севастополя. Не имея ни приказов сверху, ни связи, он вынужден был решать, как быть: уходить ли частям Приморской армии на Керчь и оттуда на Кавказ или идти к Севастополю. И после короткого военного совета, на котором большинство голосов было подано за Севастополь, пошел с армией к Севастополю…
78 «Бочаров… стал говорить об Иране, что едва ли там будет что-нибудь интересное, и отдаленно намекать, что наш отъезд туда из Одессы будет некрасиво выглядеть»
Со странным чувством я перечитывал вместе с Халипом эти строки, связанные с моим и его внезапным намерением лопасть в наши войска в Иран. У меня даже был соблазн вычеркнуть в записках эту историю, свидетельствующую о некоторой легкости в наших мыслях.
Высказанные там соображения насчет того, что мы не могли отправлять свои материалы из Одессы в Москву на перекладных через третьи руки, были верны и впоследствии оправдались. Но справедливо сейчас, через двадцать пять лет, сказать и другое: если бы не эта вдруг возникшая идея командировки в Иран, мы, очевидно, пробыли бы в Одессе еще несколько дней, собрали больше материала, и, вернувшись из Одессы, я послал бы в Москву что-то более серьезное, чем мои наспех написанные одесские очерки, появившиеся в «Красной звезде».
Видимо, меня подвело тогда самолюбивое мальчишеское желание еще где-то оказаться самым первым, да и просто-напросто было любопытно.
Словом, на мой нынешний взгляд, полковой комиссар Бочаров тогда был прав, а мы, уехавшие из Одессы на несколько дней раньше из-за своей никому не нужной иранской затеи, были не правы. Больше того, Бочаров имел основания быть недовольным нами, присутствующий в записках оттенок несправедливой досады на него был результатом того, что, наверно, где-то в глубине души я и тогда ощущал свою неправоту. Как известно, люди в таких случаях сердятся. И я не был исключением из этого правила.
79 «…когда мы подъехали к причалам, „Грузия“ уже подошла и разгружалась. Борт теплохода был черен от морских бушлатов»
В тот день, 26 августа, к причалам Одесского порта подошла не «Грузия», а два теплохода — «Армения» и «Крым». По документам Военно-морского архива видно, что «Крым» и «Армения» вышли из Севастополя в Одессу 25 августа, «имея на борту груз боезапаса и 920 бойцов», и прибыли в Одессу утром 26-го между 5.50 и 7.50. Эти 920 человек, указанных в документах, и были тем новым прибывшим в Одессу отрядом моряков, который мы видели.
80 «Мы познакомились с тремя братьями-стариками. Они работали в мастерских с 1899 года»
Фамилия этих трех старых рабочих, ремонтировавших танки, — Зайцевы. Халип разыскал эту фамилию в своем старом одесском блокноте…
81 «…решили заехать в госпиталь, где, как нам говорили, лежал татарин-подполковник, командир балашовского полка»
О дальнейшей судьбе подполковника Султан-Галиева, которого мы тщетно пытались разыскать в одесском госпитале, я так и не нашел никаких документов. Остается думать, что он не выжил после тяжелого ранения. В архиве сохранилось лишь его довоенное личное дело, из которого можно было узнать, что Султан-Галиев Сулейман Ибрагимович, татарин по национальности, родился в 1903 году в Башкирской АССР в семье муллы; в 1925 году вступил в партию, а с 1926 года находился в армии на командных должностях. В последней предвоенной аттестации о нем было сказано кратко, но выразительно: «Качествами командира обладает, энергичен, решителен, инициативен, свои решения в жизнь провести может».
82 «На базе меня встретил контр-адмирал, высокий, бородатый, в морских брюках, заправленных в сапоги»
Это был начальник Одесской военно-морской базы Илья Данилович Кулешов. Тот самый, про которого вспоминал Петров, рассказывая о последней ночи эвакуации Одессы. Кулешов был старым моряком, в тридцатые годы служил на Тихоокеанском флоте, а с 1940 года командовал Николаевской военно-морской базой. В дни боев за Николаев оставался там до конца. Когда адмирала Жукова назначили командующим Одесским оборонительным районом, Кулешов стал вместо него командиром Одесской военно-морской базы и ушел из Одессы тоже последним.
83 «Эсминец отшвартовался уже в темноте…»
Мы ушли из Одессы в Севастополь в девять часов вечера 26 августа на эсминце «Беспощадный».
84 «Это был спокойный, деловой, точный, иронический человек… грустноватый от сознания, что слишком многое делается не так…»
Секретарь Военного Совета 51-й Крымской особой армии Василий Васильевич Рощин, как это явствует из его личного дела, был к началу войны тяжело больным человеком и жил в Крыму из-за своего туберкулеза. Это не помешало ему пойти с первых дней в армию и провоевать до конца войны. Пройдя обе горестные крымские эпопеи — и сорок первого и сорок второго годов, он после этого участвовал в боях под Сталинградом и закончил войну в Германии в должности начальника отдела штаба все той же 51-й армии. Его последняя боевая характеристика была подписана командующим армией генерал-полковником Крейзером, тем самым, который когда-то в июле 1941 года в звании полковника воевал во главе Пролетарской дивизии под Борисовом.
85 «Мы уже слышали, что немцы в эти дни упорно пытались форсировать Днепр у Каховки»
Слухи соответствовали действительности. По данным нашей разведки, через три дня, 31 августа, немцы уже переправились через Днепр в районе Каховки.
86 «С этим „Дугласом“ летели из Севастополя в Москву полтора десятка английских офицеров»
По словам Халипа, прочитавшего сейчас мои записки, англичане, с которыми он летел, были группой специалистов, прибывших к нам на Черноморский флот поделиться опытом устройства на кораблях противомагнитных поясов для борьбы с новыми немецкими магнитными минами. Возможно, так оно и было. Я не нашел в архиве документа, который бы прямо говорил о приезде на Черноморский флот именно этой группы, но из других документов видно, что англичане в этот период на Черноморском флоте бывали. В частности, там побывали представители английской военно-морской миссии капитан 2-го ранга Фокс и капитан-лейтенант Пауль, причем Фокс даже ходил в боевой поход на одной из наших подводных лодок в район Констанцы. И мало того, что ходил, но даже после похода написал в «Боевой листок» лодки М-34 статью «Мои впечатления».
87 «В Крыму было абсолютно нечего делать. Казалось стыдным сидеть здесь»
В записках не сказано ни слова об одном хорошо запомнившемся мне эпизоде, который произошел, если не ошибаюсь, как раз в те дни, когда Халип был в Москве и в дороге туда и обратно.
Я узнал в штабе 51-й армии о налетах наших ночных бомбардировщиков на Плоешти и о том, что они базируются здесь, в Крыму. Бомбардировщики находились в подчинении у нынешнего маршала авиации В. А Судца, в то время полковника.
Явившись к нему, я попросил взять меня, как корреспондента «Красной звезды», на один из ночных бомбардировщиков, чтобы я, вернувшись, смог написать о их действиях.
Судец отказал мне, и довольно строго. Я стал настаивать. Тогда он заявил, что в этих полетах рассчитан каждый килограмм загрузки и брать лишних людей вместо бомб и бензина он не будет. А если я все-таки желаю летать — он даст мне возможность кончить шестинедельные курсы и после этого лететь бортстрелком.
Я понял, что это предложение — ироническая форма отказа, и, не желая отступать, вытащил имевшуюся у меня на крайние случаи бумагу за подписью Мехлиса — о необходимости оказывать мне всяческое содействие.