Сто суток войны
Шрифт:
21.12. На берегу пулеметные очереди.
З0.ХІІ.
1.02. Вошли в бухту Коктебель.
1.07. Определяем место высадки десанта. Ветер четыре балла, накат около 3–4 баллов. Пасмурно. Идет снег.
2.18. Глубина под валом четыре метра. Начали высадку десантного отряда».
Дальнейший ход событий с большей краткостью, чем в журнале, изложен в донесении Стршельницкого:
«…Накат представлял значительные затруднения, вследствие которых часть людей высадиться не смогла. Одна шлюпка с двумя бойцами перевернулась. Однако можно предполагать, что ее добуксировали до берега. Всего высажен двадцать один человек во главе с главстаршиной тов. Елькиным. На борту осталось десять человек во главе с политруком тов. Гусевым. Поднявшаяся пурга и сильный норд-ост вынудили прекратить дальнейшую высадку. Сквозь пургу виден был ряд белых ракет, пущенных вверх с берега, и была слышна короткая очередь из пулемета. После этого ни ракет, ни стрельбы не было. Считаю, что наши сняли ракетчика и заняли село.
На следующий день вошел в бухту под водой для осмотра. На берегу, так же как и в самом селе, следов боя не обнаружено. На улицах села никого не видел. Выполняя приказ, лег на курс отхода на позицию…»
Дальнейшая история сначала успешных действий десанта, а потом его гибели, связанной с общим трагическим ходом событий в районе Феодосии, выходит за пределы моих комментариев. Об этом уже писали и будут писать еще. Мне хотелось лишь привести некоторые данные о действиях лодки, которой командовал Стршельницкий, и о том упорстве, которое проявили подводники в тяжелейших условиях высадки этого десанта.
В апреле 1942 года Стршельницкому было присвоено звание капитан-лейтенанта и он был назначен начальником штаба Первого дивизиона подводных лодок.
В заключение хочу привести две выдержки из аттестаций Стршельницкого, которые рисуют привлекательный и своеобразный характер этого человека:
«…Как моряк вынослив. Морской болезни не подвержен. В сложной обстановке разбирается хорошо. Обладает чувством долга. Для пользы службы пренебрегает личными выгодами и удовольствиями. Морально устойчив. Работоспособен. Вынослив. Абсолютно здоров. Быстро осваивает каждую новую отрасль знаний. Сообразителен. Находчив. Хладнокровен. Отлично ориентируется в простой и сложной обстановке. Обладает силой воли. Энергичен. Решителен. Смел…»
«…Инициативен, по страдает в этом отношении особенностью: проявляет много инициативы в придумывании многих различных и зачастую фантастических способов использования своего оружия. Инициатива же в использовании этого оружия уже проверенными способами недостаточна. Море любит. Морскую службу и специальность подводника высоко ценит. Тяги к берегу не имеет. Оперативно-тактическая подготовка хорошая. Очень начитан. Хорошо знает морское дело».
Эта последняя из двух аттестаций датирована февралем 1942 года.
А в конце личного дела Стршельницкого я вдруг прочел неожиданную, как шальная пуля, фразу: «12 мая 1943 года исключен из списков флота, как умерший после операции».
Мои попытки найти историю болезни ни к чему не привели. Да и что бы это изменило? Сами попытки эти были вызваны ощущением неожиданности и нелепости этой смерти. Когда вспоминаешь войну, никак не можешь привыкнуть, что, кроме всех остальных смертей, людей иногда подстерегала и та смерть, о которой на войне отвыкали думать: просто-напросто смерть от болезни, от неудачной операции, от того, от чего умирает большинство из нас в те годы, когда не бывает войны. А мог бы человек еще плавать, совершать подвиги, жить, работать, и шел бы ему сейчас, через двадцать пять лет после нашей встречи тогда, в сорок первом, всего-навсего пятьдесят третий год…
92 «…я улегся… чувствуя, что лодка стопорит ход и производит какие-то эволюции»
Как объяснил мне теперь бывший штурман Л-4, а ныне капитан 1-го ранга Б. X. Быков, наше тогдашнее положение осложнялось тем, что лодка была вынуждена маневрировать возле берега, на очень малых глубинах, буквально проползая «на брюхе» по грунту и оставляя за кормой мутный шлейф поднятого винтами ила. И все это делалось в непосредственной близости от наблюдательных постов противника.
93 «Штурман лодки Быков, совсем молодой парень… сидя в своей штурманской кабине, вычислял обратный курс»
Бориса Христофоровича Быкова, судя по запискам, я считал тогда совсем молодым — гораздо моложе себя. На самом деле он был почти моим ровесником: мне должно было вскоре стукнуть двадцать шесть, а ему — двадцать пять.
Быков, так же как и Поляков, провоевал на Л-4 практически всю войну и только в ноябре 1944 года перешел на другую подводную лодку командиром.
94 «Впоследствии… выяснилось, что как раз… в этом квадрате моря был потоплен… корабль… груженный боеприпасами…»
История того, как мы догоняли надводным ходом и обстреливали какой-то небольшой корабль, вдруг исчезнувший после нашего второго выстрела, не стала для меня окончательно ясной и сейчас, через двадцать пять лет.
Вот как она записана в вахтенном журнале за 9 сентября 1941 года. Пожалуй, это будет интересно тем, кто прочел соответствующее место в записях.
9 сентября, вторник
6.00 Оставили район позиции. Легли на курс возвращения в базу. Идем в надводном положении.
13.05 По пеленгу 35° обнаружен силуэт корабля. Боевая тревога! Срочное погружение!
13.07 Погрузились на перископную глубину, начали маневрирование для выхода в торпедную атаку. Полный ход.
13.36 Обнаруженный корабль — двухмачтовое парусное судно.
14.19 Дистанция до цели увеличивается. Ввиду невозможности занять позицию для торпедного залпа принято решение атаковать парусник артиллерией.
14.23 Всплыли в надводное положение. Полный ход под двумя дизелями.
Артиллерийская тревога! Носовое орудие готово к стрельбе.
14.55 Открыт артогонь с предельной дистанции.
15.10 Цель исчезла. Артстрельба окончена.
15.47 Прибыли в район, где находилась цель, ничего не обнаружено. Отбой артиллерийской тревоги.
17.23 По пеленгу 335° самолет. Срочное погружение! Погрузились на глубину 30 м (глубина, на которой лодка не просматривается с воздуха). Начали маневрирование по уклонению от атаки самолета.
18.43 Всплыли на перископную глубину, горизонт и воздух чист.
Документального подтверждения данных нашей агентурной разведки о потоплении корабля противника я в архиве не нашел. Очевидно, какие-то сведения на этот счет в Севастополе были, иначе бы они не попали в записки, но достоверность их остается под вопросом.
95 «Я прожил два дня в Севастополе, ожидая возвращения Халипа и Демьянова из Одессы… Сведения из Одессы в эти дни были тревожные…»