Сто суток войны
Шрифт:
Я недавно видел Павла Ивановича Боровкова, сейчас уже немолодого и больного человека — война не дешево досталась ему и сделала его полуинвалидом. В разговоре со мной он вспоминал о гибели своего тезки Павла Трошкина, нашего попутчика по могилевской поездке. Трошкин погиб в 1944 году, отстреливаясь из автомата от окруживших его машину бандеровцев. В машине что-то заело; Трошкин вылез из нее и отстреливался, лежа рядом с ней на шоссе. Об этом потом рассказывал один его спутник, убежавший в лес и спасшийся. И когда Боровков вспоминал о гибели Трошкина и словно искал при этом, что можно было бы сделать, чтобы Трошкин тогда не погиб, то я чувствовал за всем этим явно подуманное, хотя и не высказанное словами: «Со мной бы ехал — не заело бы…»
42 «…наши полевые сумки были набиты несколькими десятками писем…»
У меня не сохранилось командировочного удостоверения, которое мне выдал тогда для поездки в Москву полковой комиссар Миронов. Но в старом блокноте, в том же, где все записи о Могилеве, есть написанный моей рукой черновик: «Тов. Симонов К. М. и тов. Трошкин П. А. командируются в Москву для выполнения срочного задания редакции „Красноармейская правда“. Срок командировки с 18 по 20 июля 1941 г.». И еще черновик другой бумаги: «Редакция фронтовой газеты „Красноармейская правда“ поручает т. Симонову К. М. доставку поступающей в распоряжение редакции автомашины №… из Москвы в адрес редакции „Красноармейская правда“».
В этом же блокноте на последней странице — обрывочные записи, свидетельствующие о количестве поручений, которые я должен был выполнить в Москве:
«Все в порядке. Пусть сообщат Нине и передадут мне, как и что».
«Алеша был болен, сейчас здоров».
«Писем пока не будет. Переходит в другую газету».
«Вручить письмо и чтобы дали адрес семьи. Если есть связь с женой, переслать ей побольше денег».
«Едем в Калугу, а дальше не знаю куда».
«Марк жив. Все в порядке».
«Рассказать происшедшую историю, пусть передадут письма».
«Узнать по всем отделам, нет ли корреспонденции… такому-то… и такому-то…».
«Такому-то — папиросы».
«Такому-то — табак».
«Такому-то — тоже табак».
«Такому-то — привезти конверты и марки».
«Такому-то — заверить доверенность».
«Зайти в партком и сказать о таком-то…»
В блокноте — фамилии, имена и отчества, адреса, телефоны, десятки телефонов. Может быть, покажется странным, что я вдруг решил напомнить об этих записях, но в них тоже частица времени. Я ведь первым из всех моих товарищей ехал в Москву. Письма на фронт не шли. Полевая почта еще не работала…
43 «…нам выпала трудная задача — отвечать на десятки вопросов, на которые мы иногда не знали, что ответить, а иногда знали, но не имели права, потому что здесь все-таки совсем не представляли себе того, что делалось на фронте…»
Чтобы лучше понять и настроение людей, и наше с Трошкиным психологическое состояние тогда в Москве, пожалуй, будет полезно прокомментировать поподробней события тех дней: как они выглядели в печати и в действительности, в документах и в мыслях и надеждах людей.
Судя по запискам, выходит, что мы с Трошкиным приехали в Москву 19-го и уехали обратно в Вязьму 20 июля. Всюду, где это возможно, восстанавливая по документам даты, я вижу, что это было не так. Наш приезд в Москву и возвращение в Вязьму на самом деле в точности совпадает с тем черновиком командировочного предписания, который я нашел в своем блокноте: «С 18 по 20 июля». Сэкономив еще полсуток, мы выехали из Вязьмы с этой командировкой на руках в ночь с 17-го на 18-е. 18-го утром мы уже были в Москве и, проведя там два дня, вернулись в Вязьму 20-го.
Не знаю, почему эти двое суток, проведенные в Москве, превратились в записках в одни. Очевидно, все это было так скоротечно, что уже через полгода показалось всего-навсего одними сутками.
Приехав 18-го, я в тот же день отредактировал и сдал в «Известия» две корреспонденции, начерно написанные накануне в Касне. Одна называлась «Две фотографии» и была подписана моей фамилией, другую — «Валя Тимофеева» — я подписал: «С. Константинов». Обе появились в «Известиях» 19 июля вместе со снимками Трошкина. В тот же день в «Красной звезде» был опубликован еще один снимок Трошкина — два наших бойца на башне немецкого танка. В снимках разбитой немецкой техники в те дни была великая нужда: они почти отсутствовали. Не будь так, Ортенберг не позаимствовал бы этот снимок в «Известиях».
Очевидно, в «Красную звезду» к Ортенбергу я пришел не в первый вечер своего приезда в Москву, а на второй, уже когда он напечатал этот снимок Трошкина, а в «Известиях» появились две мои корреспонденции. Наверное, это и подогрело его решимость забрать меня в «Красную звезду».
Свою третью корреспонденцию, «Горячий день», я писал уже в Москве 19-го, и она появилась в «Известиях» 20-го, в день нашего возвращения на фронт. Под первыми двумя стояло: «Действующая армия, 18 июля»; под третьей: «Действующая армия, 19 июля», — хотя на самом деле, как это видно из записок, события, описанные в этих корреспонденциях, происходили 13 и 14 июля. Но в то время такая максимально приближенная к дню публикации датировка была общим явлением. Я проверил это, прочитав номера почти всех центральных газет за 19 июля 1941 года. Буквально всюду под всеми корреспонденциями из действующей армии стоит дата: 18 июля. Можно понять положение редакций в те дни: материалы поступали скупо, доставлялись с великим трудом, связь работала плохо, а газеты обязаны были выглядеть в глазах читателя оперативными.
Добавлю, что сам характер материалов с пометкой «Действующая армия», как правило, был таков, что смещение дат не играло особой роли. В них не было попыток изображения общего хода событий или рассказов о боях, связанных с конкретными географическими пунктами. Наоборот, при публикации из корреспонденций изымалось все, что хоть ненароком могло бы дать представление о том, где что происходило. В моей корреспонденции «Горячий день», к примеру, было сказано, что «полк, которым командует полковник Кутепов, уже много дней обороняет город Д».
Перечитывая сейчас корреспонденцию, я вижу, что ни одна деталь не указывала в ней на то, что речь идет о боях за Могилев. По большинству корреспонденций вообще нельзя было составить представления о том, на каком из фронтов и направлений все это происходит.
Опубликованное в тот же день в «Красной звезде» «Письмо с фронта», присланное корреспондентами «Красной звезды» писателями Борисом Лапиным и Захаром Хацревиным, называлось «На N-ском направлении», и в нем не было и намека на то, что речь идет об одной из наших контратак на дальних подступах к Киеву.
Проанализировав все материалы с пометкой «Действующая армия», опубликованные в наших газетах за 19 июля 1941 года, с точки зрения той общей картины, которую они создавали у читателя, следует признать, что эта картина была одновременно и близка к истине, и далека от нее.
Из корреспонденций было видно, что мы на всех фронтах обороняемся, что оборона носит упорный характер и сопровождается контратаками. Естественное в ту тяжелую пору стремление корреспондентов не пропустить ни одной нашей попытки контрудара, когда на газетных листах все это сходилось вместе, создавало у читателей ощущение куда большей повсеместности наносимых нами контрударов, чем это было на деле. И все же в этих материалах содержалась та объективная истина, что, несмотря на понесенные нами неимоверно тяжелые потери, активность нашей обороны вопреки ожиданиям немцев не падает, а растет.