Чтение онлайн

Комната вертелась, и внезапно захотелось свернуться калачиком. Задохнуться в этой сжимающей духоте. К горлу подкатила тошнота, и, привалившись к дверному косяку, я сползла вниз бесполезной биомассой. Они же лгут! Пусть кто-нибудь скажет им перестать…

Октавия села рядом, заглядывая мне в глаза:

— Идём отсюда, я отведу тебя в комнату.

— Скажи мне, где Уэллс. Ты же скажешь мне правду, Октавия? — заскулила я. — Ты должна сказать мне правду!

— Ты в шоке, — заключила она, хватая меня за руки. — Идём со мной.

Я брела за ней по шершавому полу, а слёзы стекали по щекам горячими дорожками. Уэллс. Почему ты бросил меня вот так? Почему пропал? Как мне бороться дальше и — главное — за что?

Воительница усадила меня на травяную лежанку и села передо мной:

— Слушай внимательно. Ваш плот перевернулся у меня на глазах. Я пережила много жутких часов, думая, что мой брат погиб. Я прокручивала в голове эту картину снова и снова, всё думала, как я могла бы помочь. Как могла бы исправить. Но я не могла! Я плакала, как ребёнок, стоя на коленях на том берегу. Мы искали всех четверых несколько часов. Ник не пришёл. Не нашёлся Уэллс. Вернулись только вы вдвоём. Смирись. Прими, что он больше не с тобой. Поплачь и смирись, Кларк.

Комната снова завертелась, дышать стало трудно. И тут меня прорвало. С головой хуже водоворота захлестнул поток отчаяния, страха, безнадёжности и ужаса. Я снова улетала от всего, что любила, меня выворачивало на изнанку в корабле, ряды коек снова были полны больными, которых я не знала, как лечить, а потом во тьме трещал костёр и слышалось мерзкое «кому вы отдадите её, командир?». Всё тело задрожало, пока взгляд помутнел от слёз. И я больше ничего не видела, только свои кристально яркие воспоминания, как дикие кошки укладывали огромных воинов одной лапой, как раздирали плоть зубами и, топоча, больше не таясь, мчались за нами по чаще. Как Уэллса закрутил, снёс и утащил за собой бурный поток на моих глазах, и я даже не успела понять, что больше никогда его не увижу.

— Что с ней? — я даже не заметила, как к Октавии подошёл Беллами.

— То же, что со мной вчера. Нервный срыв.

— Не… неправда, — возразила я сквозь всхлипы. — Уэллс жив.

— Ясно, — констатировал командир, обращаясь к сестре. — Скажешь, когда она перестанет бредить. Будем выдвигаться.

Да у него вместо сердца лёд. Лучше бы сам утонул. Лучше бы истёк кровью. И зачем я его спасала?

Моё обессиленное тело погрузили на спину одной из гончих, которая недовольно заворчала от тяжёлой ноши, но покорилась воле хозяев. Октавия посоветовала ухватиться покрепче, пусть с моим весом пёс вряд ли сможет бежать на своей обычной скорости. Отряды тронулись в путь, мимо проплывали бесчисленные стволы деревьев, поляны и холмы, покрытые густой зелёной травой. Если раньше великолепные виды меня восхищали, заставляли млеть в благоговении, то теперь никак не трогали. Даже пугали. За каждым неровным стволом, будто выплавленным из воска с наплывшими наростами, затаилась смерть. Ветер трепал волосы, унося наши запахи хищникам. Речной поток, обманчиво мирный и плавный, только и ждал момента, чтобы утащить на дно.

Воздух был и вовсе ядовитым — не от радиации, а от вируса, о котором говорил мне Беллами. Если он не соврал, значит, у меня есть полгода, чтобы спасти себя и всю экспедицию или умереть. Он скорее ошибся в том, что симптомы уже проявились: покрасневшие глаза всё ещё не прошли после нашей посадки, а жар был последствием обычной простуды. Но мы были не единственными, кто оказался на поверхности впервые за эти триста десять лет, значит, им есть с чем сравнивать. Октавия в своих словах упоминала какую-то Гору, в речах воинов я слышала презрительно выплёвываемое «горцы». Очевидно, большинство землян причисляло нас с Уэллсом — внутри всё снова сжалось при мысли о нём — к этим самым горцам, что бы это ни значило. Казалось, только Беллами видел меня насквозь, подозревая что-то неладное, потому я жутко боялась его проницательности и сообразительности. Одно неверное движение или слово будет означать катастрофу. Если мотивы и намерения большинства воинов легко угадывались по их словам или действиям — будь это намерения заняться со мной «этим» или перерезать горло — то с командиром не понятно было вовсе ничего. Взгляд его тёмных глаз по-прежнему был будто непроницаемая стена, за которой ничего было не разглядеть, у меня ещё ни разу не вышло предугадать то, что он скажет или сделает в следующий миг. Он хотел знать, кто я и откуда, зачем мы строим в лесу этот чёртов лагерь. Не такие уж и сложные вопросы, только что повлекут за собой правдивые ответы на них? Что он сделает, как только я расскажу, что мы прятались в космосе как последние трусы, пока они тут вырывали право на существование из глоток зверюг и умирали от мутировавших вирусов? Что за план родится в его голове, когда я расскажу, что там, наверху, осталась целая космическая станция лучших инженеров и учёных с технологиями двадцать второго века, когда они здесь бьются за жизнь коваными ножами и вручную сделанными луками?

Мысль покончить с собой, чтобы земляне точно не смогли ничего узнать, промелькнула в голове лишь на миг и тут же исчезла. У меня хватило бы духу, но никакого смысла не было ни во внезапной смерти, ни в моём побеге. Они знали, где находится наш лагерь, и то, что туда ещё не направились другие их отряды, можно было считать удачей. Нас учили рукопашному бою, учили самозащите, но всё это не шло ни в какое сравнение с силой, ловкостью и боевым опытом землян. Ребята точно не выстояли бы даже против сотни воинов с гончими, не говоря уже о большем количестве. Что помешает землянам захватить сразу всех и задать интересующие вопросы? Или… Зачистить лагерь до основания. Значит, врать им нельзя — нам всем конец, если поймут. Правду говорить… значит, поставить под угрозу не только экспедицию, но и весь «Ковчег». А молчать они не дадут. Ни за что. Из вариантов оставалось только пытаться выведать как можно больше и думать, думать, думать. Как-то вывернуть ложь так, чтобы земляне приняли её за чистую монету. Выиграть время для офицеров, чтобы успели восстановить связь со станцией, а там Советники должны были что-то подсказать. Точно должны! Иначе мы все пропали.

Пейзаж вокруг действительно заинтересовал, когда вдалеке показалась длинная стена, уходящая прочь так далеко, сколько хватает зрения. Не слишком высокая, в полтора человеческих роста, но сложенная крепко и устойчиво. Грубо обработанные камни были прямоугольными или близкими к тому, их держал вместе застывший бетон. Крепкие железные ворота открыли часовые на привратных башнях ещё когда мы были в нескольких сотнях метров от стены. Они приветственно махали отрядам и, кажется, искренне радовались возвращению своих. Воины салютовали им в ответ и даже тихонько свистели, махая. Стоило псине вбежать в проём ворот, она тут же сбросила меня со спины на землю и понеслась к навесу, где стала жадно глотать воду из железной ёмкости. Я выругалась, потирая ушибленное место, а затем услышала фырканье и ржание, перетаптывание, похожее на шаги. Внутри всё сжалось. Зверюги! Но никто больше не реагировал, воины отдыхали, развалившись на траве у стены, командиры похвалялись перед часовыми своим уловом — мной.

— Что это за шум? Я слышала животных! Хищники рядом? — я тут же взволнованно спросила у Октавии.

Она пару секунд озадаченно смотрела на меня, а затем рассмеялась. Махнула в сторону навеса, рядом с которым устроились псы, и покивала головой, всё ещё улыбаясь до ушей. Присмотревшись, под навесом я заметила силуэты достаточно крупных животных, закрытых в загоне, и сопоставила их с картинками лошадей, каких видела на учебном планшете на «Ковчеге». Я представляла их себе на порядок меньше и с удивлением разглядывала длинные ноги, массивный корпус и вытянутые морды с широко посаженными глазами-бусинками и торчащими гривами.

— Мы внутри первого кольца городских стен. Оно самое большое. Самое ненадёжное в смысле обороны от врагов, но от случайно забредших хищников здорово спасает. Здесь у нас пасётся скот, здесь же находятся поля, которые кормят город зерном и бобами. Пришлось потратить много сил и времени на эту стену, но иначе было нельзя. Хищники разоряли пастбища и не щадили ни фермеров, ни животных. Мы редко берём лошадей в пустоши. У нас их не очень много, а они бесценны для кучи разных дел. А здесь им безопасно. До самого города уже поедешь верхом не на гончей, а на лошади, — подмигнула она.

Я скорее испугалась, чем обрадовалась.

— А на гончей можно? — спросила я, вызвав новую волну звонкого смеха.

— Псы останутся здесь. Их работа — сторожить предместья города и предупреждать дозорных о приближении хищников. Часто разведчики берут их с собой, но большую часть времени гончие проводят здесь, — Октавия объясняла мне всё, будто маленькому ребёнку.

— И длинное это кольцо стен?

— Не знаю точной длины, — пожала плечами воительница, — но скорее всего очень, раз нужно прокормить целый город тем урожаем, что растёт внутри.

Строение, в котором мы устроили привал, было уже не деревянным, как лесная хижина, а каменным, построенным на совесть. Видимо, тут жили дозорные на воротах, а отряды останавливались, чтобы перевести дух.

— Что-то горцы к нам совсем зачастили, — посмеивались часовые. — Второй чужак за месяц. Даже не чужак, а чужачка!

— Оказывается, у них и женщины есть. Сами были в шоке, — вторили ему в отрядах.

— Красотка! Может, оставите её нам? А то на этих стенах скука смертная!

Повисла пауза. Я дрожащими руками поднесла кружку с водой к губам. Он же обещал!