Чтение онлайн

Не заботясь о том, что его концертный костюм может помяться, он в отчаянии повалился на циновку.

— Объясни, наконец, что произошло.

Вместо ответа Кэндзиро тяжело вздохнул и уставился в потолок. Подложив руки под голову, он сосредоточенно о чём-то размышляет. Белые брюки, лиловая рубашка от Версаче. Огромные, как у игрока в американский футбол, накладные плечи наползают ему на уши. Чувствуется, ему не очень-то удобно в этой позе. Наконец с губ его слетают почти беззвучные, словно пузырьки воздуха в воде, слова:

— Они сбежали.

— Кто?

— Наша разлюбезная шарашка. Смылась в полном составе.

— Ты говоришь о нашем агентстве? Не может быть!

— Как видишь, может. Я всё время туда звоню, и каждый раз автомат отвечает: «В настоящее время данный номер не используется».

— Может, они просто не оплатили вовремя счёт?

— У меня скверное предчувствие.

Я подумала, что это предчувствие отнюдь не безосновательно. В этом месяце у нас на редкость много выступлений. И это при том, что по нынешним временам эстрадному певцу не так-то просто получить работу. А уж нам, «мелким исполнителям эпохи Хэйсэй [10] », и подавно. Так каким же образом на нас свалилось столько концертов? Как ни крути, странно.

— Этот паразит, наш директор, устроил большую зимнюю распродажу. Пустил нас, так сказать, по бросовым ценам. А когда артиста предлагают за половину обычной цены, какой продюсер устоит?

— Что же теперь будет с нашим гонораром?

— Его попросту не будет.

Значит, «шарашка смылась». Именно так выразился Кэндзиро. Когда он прикрывает глаза и хмурится, лицо его приобретает сходство с маской хёттоко [11] .

Если перед выступлением без конца думаешь о чём-то неприятном, это пагубно отражается на голосе. Зная об этом, я всегда стараюсь в антракте дышать глубже, чтобы прогнать дурное настроение. На сей раз, однако, испытанный приём не сработал. А зрители — существа коварные, они мгновенно всё просекают. Чем сильнее я нервничала, тем больше форсировала голос и тем меньше душевных сил оставалось у меня для самих песен и для того, чтобы установить контакт с аудиторией. В результате мне не удавалось вложить живое чувство в исполняемый текст. Пустые слова кружили в воздухе и поднимались к потолку, не достигая зрительного зала.

Кто-то в зале громко зевнул. Положение — хуже некуда. Похоже, меня ждёт полный провал. А если так, то мне не только не видать чаевых — под вопросом окажется моя будущая работа.

И вот…

В какое-то мгновение я почувствовала на себе чей-то пронзительный взгляд и поняла, что в зале находится человек, который мешает мне петь.

Судя по всему, это был он, герой здешней молвы. Я слышала, что этот разменявший девятый десяток и похожий на трухлявое дерево старик ежедневно появляется в зале и, заняв место в последнем ряду, слушает выступления артистов, потягивая сакэ. Его даже считают богом-покровителем этого зала. Жена у него давно умерла, путаться под ногами у сына и невестки ему не хочется, поэтому бесплатное посещение концертов стало для него не просто развлечением, но смыслом жизни, а этот зал сделался родным домом.

У старика было прозвище «Вот именно». Если чьё-то выступление казалось ему скучным, он недвусмысленно выражал исполнителю своё неодобрение.

Стараясь не сдаваться, я изо всех сил напрягала голосовые связки.

— Вот именно! — последовала язвительная реплика старика. В зале послышались смешки. Ну всё, я пропала!

— Вот именно!!

— Вот именно!!

Зрители, хватаясь за животы и корчась от смеха, скандируют вслед за ним: «Вот именно!» Никто не смотрит на сцену, все взгляды устремлены на колоритного старца. От раза к разу его реплика звучит всё более изощрённо.

— Вот и-и-и-именно!! — произносит он с растяжечкой, и я понимаю, что дальнейшее сопротивление бессмысленно — так велика сила его воздействия на аудиторию.

Сейчас, в эту минуту, я впервые с отвращением осознаю, что на теле у меня имеются тысячи, сотни миллионов пор, которые то вдруг открываются, то резко закрываются, выталкивая наружу капельки пота. Никогда ещё моё роскошное, помпезное фурисодэ [12] не казалось мне таким безобразным, как сегодня. Намотанное на талии, под самым оби [13] , полотенце насквозь промокло от пота и сделалось тяжёлым, как после многочасовой физической работы.

— На этом… позвольте мне закончить… — произношу я прощальные слова, едва ворочая ватным языком. — Очень приятно… что вы до конца были со мной… Огромное спа…

После этого мне ничего не остаётся, как скрыться за занавесом. Ноги у меня заплетаются, словно я волоку на спине тяжеленный мешок с рисом.

За сценой меня поджидал исполненный сочувствия Кэндзиро. Я сразу же припала к его груди, которая была для меня тем же, что для раненого — носилки в руках спасателей.

— Не стоит принимать такую ерунду близко к сердцу, — сказал он, посмеиваясь. — Долги, несчастная любовь и провал у зрителей — вот три вещи, про которые лучше всего сразу же забыть. Слышишь?

Кэндзиро прижимает меня к груди. Как хорошо, что он здесь, рядом!

— Мне хотелось хотя бы на сцене выглядеть пристойно.

— Дурочка. Что толку сейчас об этом говорить?

— А всё потому, что я врунья. Выдаю себя за певицу, которая выступает по контракту с известной фирмой звукозаписи, а на самом деле у меня даже дебюта как такового не было.

— Ну, это ты хватила. Чтобы считаться настоящей вруньей, надо набрехать с три короба. А где они у тебя, эти три короба?

Вот и опять он пришёл мне на помощь. Именно в такие минуты его нелепые шуточки оказываются как нельзя более кстати. Из-за них на душе сразу становится легче.

— Да и вообще, где ты видела человека, который бы ни разу не соврал? В нашем мире все врут, все без исключения. Потому что никто не живёт, оставаясь честным перед самим собой. Если уж на то пошло, мы с тобой, можно сказать, чисты, как стёклышко.

Взявшись за руки, мы идём по коридору в артистическую.

— А это ещё что такое? — восклицает вдруг Кэндзиро, заметив у меня на выпроставшемся из рукава запястье нацарапанные фломастером названия песен. — Признавайся, может, и гигантские изображения в пустыне Наска — тоже твоих рук дело?

— Что, что? Я не поняла.

— Ну ты даёшь! Это же надо было разрисовать руку такими здоровенными иероглифами. Ведь их даже из задних рядов можно прочесть!

— Во время рукопожатия люди иногда принимают эти надписи за татуировку и стараются поскорее убрать руку.

— Ещё бы! Балда, вот кто ты есть.

— Но без шпаргалки я могу перепутать, какая песня за какой идёт.

— Неужели так трудно вызубрить наизусть программу из восьми песен? Тупица! Можно подумать, что у тебя необъятный репертуар. Да, нечего сказать, вы с Дэвидом — парочка законченных придурков.