Чтение онлайн

Гражданская элита Пакистана также ликовала. Может быть, Пакистан — никуда не годное государство, но, по крайней мере, оно вновь необходимо Империи. Новая имперская война, в которой пакистанская армия играет роль главного доверенного лица, а вся страна — базы для военных операций, подтверждала, что они снова нужны. Это означало деньги и, возможно, отсрочку государственного долга. Наиболее либеральное крыло элиты мечтало о создании постоянной оси «Вашингтон — Мушарраф», которая разрушила бы влияние исламистов в Пакистане, и на этот раз навсегда. Ее представители, позабывшие, как часто их иллюзии рассыпались в прах из-за предательства в прошлом, теперь ездили в Вашингтон умолять, чтобы их регион никогда больше не оставляли без защиты. Эмиссары опозорившихся политиков Наваза Шарифа и Беназир Бхутто стали привычными, но едва ли желанными фигурами в Фогги Боттом, убеждая младших функционеров Государственного департамента не доверять армии. Популярность самого Мушаррафа становилась довольно странной: чем больше его ценил Государственный департамент, тем меньше он был склонен принимать какие-либо серьезные меры у себя в стране. Подобно своим одетым в форму предшественникам, он обещал покончить с коррупцией, реформировать деревню, обложить налогами средние классы, покончить с нищетой, дать бедным возможность получать образование и восстановить истинную демократию. Дорога Пакистана к абсолютизму всегда была вымощена подобными намерениями. Почему так много либералов были обмануты? Отчасти потому, что хотели обманываться, отчасти из-за риторики генерала, изобилующей восторженными ссылками на Кемаля Ататюрка, что и вводило их в заблуждение. Отчасти сыграло роль социокультурное прошлое Мушаррафа. В отличие от большинства представителей верховного командования, Мушарраф не был выходцем из пенджабцев, у него не было никаких связей с традиционной землевладельческой элитой, которая доминировала в стране. Также он никогда не числился и в платежных ведомостях героиновых миллионеров и не был близок к честным промышленникам. Он с презрением отвергал предложения крестных отцов от политики. Мушарраф принадлежал к образованной светской семье беженцев, которая покинула Индию во время Разделения 1947 года, чтобы найти убежище в «Земле чистых». Его мать, после того как сын добился славы, как-то в интервью одной из газет рассказала, что в 1950-е годы, в юности, она находилась под огромным влиянием таких прогрессивных интеллектуалов, как Саджад Захир и Сибте Хассан [118] . Она никогда не говорила о том, что ее взгляды генетически передались ее мальчику, однако либералы всегда готовы были ухватиться за соломинку.

Через несколько месяцев правления нового режима появилось четкое указание на то, что существенно ничего не изменится. Мушарраф назначил своего друга и коллегу, генерала Амджада, начальником Национального бюро по борьбе с коррупцией и финансовыми преступлениями — организации, предназначенной обуздывать и наказывать коррумпированных чиновников, политиков и бизнесменов. Амджад был, вероятно, одним из немногих высших офицеров в армии, который не был замешан в коррупции. Его упорство в стремлении «играть по правилам» сделало его «белой вороной» еще тогда, когда он был младшим офицером. Как-то во время одного из праздников он, несмотря на настойчивые требования, не позволил одному генералу взять казенное столовое серебро для частной вечеринки. Коллеги, потрясенные его неподкупностью, публично смеялись над ним, хотя в душе его уважали. Решение Мушаррафа поставить его во главе Бюро было далеко не легкомысленным. В течение двух недель Амджад нанял радикально настроенного американского юриста Уильяма Ф. Пеппера, чтобы проследить пути утечки государственных средств и обнаружить деньги, тайно переведенные за границу Беназир Бхутто и ее мужем Асифом Зардари, за время, когда она занимала пост премьер-министра в Исламабаде. Одновременно Амджад приказал арестовать промышленников, которые занимали деньги у банков, но не могли даже выплатить проценты; список политиков, которые делали то же самое, был опубликован в каждой газете. Предание этого позорного списка огласке наказывало психологически, но для борьбы с самой раковой опухолью коррупции этого было недостаточно. Амджад заявил своему боссу, что единственным эффективным способом решения проблемы является создание по крайней мере одного честного института в стране. Только тогда гражданские служащие и политики будут принимать кампанию по борьбе с коррупцией всерьез. Это означало арест действующих и вышедших в отставку генералов, адмиралов и маршалов авиации, которые были замешаны в коррупции. Амджад был готов провести операцию «Чистка», однако Мушарраф выступил против масштабности этого мероприятия. Это раскололо и деморализовало бы верхушку армейских служб и могло бы привести к падению дисциплины в армии, а как только ослабнет дисциплина, армия Пакистана ничем не будет отличаться от любой армии Ближнего Востока или Латинской Америки, где каждый, независимо от звания, думает, что может захватить власть. Амджад возразил. В итоге его убрали из Бюро и вернули в армию командиром корпуса. Посаженные в тюрьму коррупционеры были освобождены; опозоренные политики издали дружный вздох облегчения, и это было в любом смысле слова возвращение к привычному положению вещей.

Мушарраф творил собственную историю, но в четко определенных рамках. На международной арене важным фактором была подавляющая мощь американской Империи и ее финансовых институтов. У себя в стране он должен был бороться с наследием, оставленным предыдущими военными диктаторами. Решение вывести из игры генерала Амджада умиротворило местных финансистов; назначение нью-йоркского банкира Шауката Азиза министром финансов страны понравилось и Всемирному банку, и МВФ. Однако оставалась еще проблема, и заключалась она в том, как править страной. Подобно правившим до него генералам Айюб-хану и Зие-уль-Хаку, Мушарраф пытался сделать себя неуязвимым. Он временно отказался от военной формы, наряжался в традиционное платье с нелепым и неудобным тюрбаном и начал свою политическую карьеру на «публичном» митинге, который состоял из крестьян, принудительно привезенных на автобусах на большое поле одним из землевладельцев Зинда. Референдум является проверенным временем оружием диктаторов, стремящихся подтвердить свою легитимность. Решение генерала фальсифицировать плебисцит в собственную пользу лишило иллюзий самых либеральных его сторонников. Большинство избирателей остались дома, в то время как гражданские служащие, военные и крепостные крестьяне толпами пошли на избирательные участки и превратили военного диктатора в избранного народом президента.

Ничего не менялось. Следующий шаг также был предопределен. Что нужно диктатору, чтобы придать своему режиму цивилизованный фасад? Для поддержки ему необходима политическая партия, одобряющая его программу. Такой простой инструмент, как партия, можно легко смастерить из обломков прошлого. Итак, Мусульманскую лигу — партию, основавшую страну, — как забытую куртизанку отмывают в душе, снабжают ее напудренным париком, размалевывают ей лицо и демонстрируют постоянно растущей очереди потенциальных поклонников. Генерал Айюб-хан называл свою партию «Традиционной мусульманской лигой»; генерал уль-Хак предпочитал «Пакистанскую мусульманскую лигу» и позволил семейству Шарифов управлять ею от своего имени. Генерал Мушарраф отделался от Шарифов и вынужден был искать новое название. Какой-то подхалим предложил такое название: «Мусульманская лига Куаид-и-Азама» [119] , и так уж вышло, что эта «новая-старая» партия вошло в избирательные списки на выборах в октябре 2002 года как «Генеральская партия». В ней состояли примазавшиеся к победителям карьеристы всех мастей. В деревне это были все те же землевладельцы, страстно желавшие сделать приятное новому правителю. В городах это была местная знать, которая накопила огромные капиталы (обычно незаконными способами) и приобрела власть и влияние. В каждой из этих семей в прошлом отец или дядя поддерживал Айюб-хана или Зию-уль-Хака, а теперь сын или зять страстно стремился стать поддержкой режиму Мушаррафа. Перед лицом массовой апатии народа бюрократия хотела обеспечить требуемый результат.

Результаты «хаки-выборов» оказались намного скромнее, чем ожидалось. Несмотря на низкую активность избирателей (менее 20 %, по данным независимых наблюдателей) и умелую фальсификацию бюллетеней, Мусульманской лиге (Куаид-и-Азам) не удалось обеспечить подавляющее большинство в Национальной ассамблее: они завоевали 115 мест из 324. Народная партия Пакистана (НПП), которая ранее поддерживала Беназир Бхутто, обеспечила себе 80 мест, Мусульманская лига, отмежевавшаяся от Мусульманской лиги (Куаид-и-Азам) и оставшаяся верной Навазу Шарифу, сохранила за собой оставшиеся 19 мест. Именно исламисты поразили действительно крупную цель. Их объединенный фронт, «Муттахида Меджлис Амаль» (ММА), добился самого большого количества голосов и мест в Национальной ассамблее в истории этой исламской республики. В разноцветных тюрбанах, с длинными бородами, они изменили вид пакистанского парламента. Конечно, им помогла сама система выборов, но она была унаследована от матери-демократии; Маргарет Тэтчер и Тони Блэр получили от нее выгоду и не имели претензий. Более важно, что ММА возникла как крупнейшая политическая сила в Северо-Западной пограничной провинции и пользовалась особым влиянием в Белуджистане, в двух регионах, граничащих с Афганистаном: в правительствах этих провинций в Пешаваре и Куетте председательствуют министры-исламисты.

Посредникам, действующим от имени Мушаррафа, в конечном итоге удалось организовать рахитичное коалиционное правительство. Фракции членов НПП в Национальной ассамблее была брошена кость в виде основных министерств в новом кабинете, и их отделили от материнской организации. Пакистана Мир Зафаруллах Хан Джамали, землевладелец и поклонник хоккея, который санкционировал жестокие репрессии крестьян в 1977 году, когда десять человек были убиты в схватках с полицией, был назначен новым премьер-министром страны. Пару десятилетий назад Джамали в поте лица стремился добиться такого же поста при генерале уль-Хаке, но тот не был хоккейным болельщиком и предпочел сделать своим доверенным лицом любителя крикета Наваза Шарифа.

Принимая во внимание, что 70 % членов нового кабинета Мушаррафа не так давно фигурировали в списке коррумпированных политиков, составленном генералом Амджадом, широко распространившийся в обществе цинизм вряд ли удивителен. Весьма далекие от истинного возрождения демократии, «хаки-выборы» вскрыли прогнившее государственное устройство Пакистана, где подавляющее большинство людей чувствует себя лишенными гражданских прав и чуждыми тем, кто правит от их имени.

Избирательная кампания сама по себе особенно не блистала и в целом была аполитичной. Основные партии не слишком отличались друг от друга по идеологии и политической практике, как местной, так и международной. Народная партия Пакистана давно оставила свой популизм. Беназир Бхутто, которая находилась в Пакистане в розыске по обвинению в коррупции, пыталась править своим курятником из Дубай. Избранное ею доверенное лицо, Махдум Амин Фахим — землевладелец из Зинда, политик и богослов, но человек далекий от социального либерализма. Что уникально даже для Пакистана, все его четыре зятя — это Коран [120] .

Как все находящиеся в обороте Мусульманские лиги, НПП стремилась к власти, как средству предложить патронаж и расширить свою клиентуру. Этот исламистский альянс не имел никаких возражений по поводу предписаний МВФ в области экономики (в конце концов, всегда имеется неолиберальное руководство Корана), но они энергично вели кампанию в защиту исламских законов и выступали против присутствия США в регионе. Вряд ли проходил хотя бы один день без появления газетного заголовка, указывающего на враждебность лидера ММА Мауланы Фазлура Рахмана к войскам США: «Фазлур требует изгнания американских коммандос с территорий, принадлежащих племенам», «Запад решился инициировать схватку цивилизаций», «Фазлур требует обещанного США суверенитета», «Фазлур требует прекратить военные операции американской армии», «Фазлур настаивает на выводе войск США», «ММА торжественно обещает блокировать охоту за “Аль-Каидой”» и т. д. Большинство этих деклараций было пустым сотрясением воздуха, но это оказалось полезным на выборах. Этот Маулана признал, что не религия, а его позиция по отношению к иностранцам помогла ему завоевать новых сторонников. Во время дискуссий с Мушаррафом он заявил о своей готовности войти в коалицию с тем, чтобы сам он стал премьер-министром. Когда генерал указал на то, что враждебность Мауланы к США создает серьезную проблему, он ответил: «Не беспокойтесь об этом сейчас. Мы работали с американцами в прошлом. Сделайте меня премьер-министром, и я все улажу». Это предложение было отвергнуто.

ММА — это альянс шести партий, двумя главными столпами которого являются «Джамаат-Улема-и-Ислам» (Партия последователей ислама) и «Джамаат-э-Ислами». Обе партии активно занимаются политикой в течение нескольких десятилетий. «Джамаат-Улема-и-Ислам» по традиции считала себя антиимпериалистической партией и в 1970-е годы, находясь под предводительством Мауланы Муфти Махмуда (отца Фазлура Рахмана), входила в коалиционное правительство вместе с радикальными светскими партиями. Ее силы были сконцентрированы в пограничных провинциях — Северо-Западной пограничной провинции и Белуджистане. Она была всегда враждебна к «Джамаат-э-Ислами», рассматривая ее как инструмент США и саудовцев в Исламабаде. Она была в оппозиции к военным диктатурам как Айюб-хана, так и уль-Хака. Муфти Махмуд иногда ездил в Москву и в Пекин для участия в конференциях по борьбе за мир. Его собственная смерть на несколько лет опередила коллапс коммунистического мира. Его сын его унаследовал партию. Студентом Фазлур пописывал стишки на языках пушту и урду и публично заявлял, что его любимый поэт — представитель левых сил Фаиз Ахмед Фаиз. После смерти отца он продолжил его политику. В середине 1990-х годов он работал в тесном контакте с правительством Беназир Бхутто, однако, в то время как старый Муфти Махмуд был способен, самое большее, на то, чтобы убедить международные конференции, что он получает свои суточные в долларах, сын в большей степени ориентировался на рынок. В обмен на активную поддержку г-жи Бхутто он потребовал и получил свой фунт в форме прибыльного дизельного патента и обложил данью почти всю страну, а после победы движения «Талибан» также и Афганистан. За это он заработал прозвище «Маулана-дизель». Вскоре пухлый, бородатый и неунывающий Дизель стал правой рукой министра внутренних дел в правительстве Беназир, генерала Назируллы Бабара, во многом обеспечившего победу талибов в Кабуле. Политические, идеологические и коммерческие связи Фазлура Рахмана с руководством талибов всегда оставались тесными. Это также дало ему возможность обойти своих местных соперников из «Джамаат-э-Ислами»; пешка в этой партии — Гульбуддин Хекматьяр (в 1980-е годы любимец Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер) был эффектно оттеснен бородатым гением в Кабуле.

Потом было 11 сентября. После событий основная масса талибов послушалась совета Мушаррафа и покинула Афганистан. Фазлур Рахман злился, но поделать ничего не мог. С патентом на дизель было покончено. Многие беженцы-талибы пополнили ряды «Джамаат-Улема-и-Ислам» и других исламистских организаций. В Пакистане «Джамаат-Улема-и-Ислам» стала лидером в организации массовых протестов против «иностранных оккупантов». Именно Фазлур Рахман осознал, что, если исламисты останутся раздробленными, с ними в политическом смысле быстро может быть покончено. Альянс был его инициативой, и в свой срок он был избран его генеральным секретарем, несмотря на то, что он, сорокапятилетний, был на пятнадцать лет моложе своего основного соперника Казн Хусейна Ахмада.

Выборы Казн Хусейна эмиром от «Джаммат-э-Ислами» ознаменовало общий сдвиг в организации, которая с самого своего основания в 1941 году оставалась под контролем своего основателя Мауланы Маудуди и его заместителя Миана Туфайля. В то время как «Джамаат-Улема-и-Ислам» была популистской, имела поддержку в деревне и сотрудничала с левыми, «Джаммат-э-Ислами» в принципе была построена по ленинской модели. Это была кадровая организация, в которую принимали только грамотных и тщательно проверенных людей. Большинство вновь обращенных составляли студенты из среды мелкой городской буржуазии; многие из них проверялись в ходе борьбы с оппонентами всех мастей в студенческих городках. В 1960—1970-е годы в школах и университетах особой популярностью пользовались различные левые группы и партии, и именно левые были в первых рядах Комитета действия, который возглавил борьбу в восстании, которое в 1968–1969 годах свергло диктатуру. Чтобы поддерживать «Джамаат-э-Нелами» в те дни, требовалась настоящая преданность ее делу и ее лозунгу: «Религия — наша политика, а политика — наша религия».