Чтение онлайн

В начале декабря 1941 года, убедившись в неадекватности военного обмундирования и экипировки вермахта в условиях русской зимы, генерал Хейнрици, командующий танковым корпусом, входившим в состав 2-й танковой армии Гудериана, одного из ключевых соединений в атаке на Москву, задался вопросом: «Почему нас отправили вести зимние бои и не предоставили соответствующего обмундирования? Неужели никто не знал, какие здесь погодные условия?» В самом деле, как и в случае распутицы, никто в высших эшелонах рейха и вермахта не задумывался о проблеме, которую представляла собой русская зима. Джонс подробно не останавливается на этом вопросе, но Эндрю Робертс в своей книге «Смерч войны» намечает путь к пониманию того, по какой причине погодные факторы игнорировались в ходе планирования вторжения в СССР: Гитлер, высокомерный самоучка, упрямый и легкомысленный, полагал себя «знатоком метеорологии, хотя специалистом он считал себя, чуть ли не во всех областях». По его мнению, синоптикам не следовало доверять, их лучше было заменить «людьми, наделёнными шестым чувством, которые живут в природе и с природой», способными интуитивно предугадывать погоду, наблюдая за миграциями комаров и ласточек. С другой стороны, не имея понятия о том, что такое зима с температурами до минус сорока, Гитлер хвалился своей собственной способностью легко переносить холод: «Менять шорты на брюки всегда вгоняло меня в тоску. Даже при десяти градусах ниже нуля я имел обыкновение ходить в ледерхозен. Это дарит волшебное чувство свободы». И добавляет. «Сегодня много молодых людей, которые носят шорты круглый год; это просто дело привычки. В будущем у меня будет целая бригада СС в ледерхозен!» Солдаты, участвовавшие в «Операции Тайфун», не носили ледерхозен, но их форма и обувь были совершенно непригодными для московских холодов. По мере приближения морозов они были вынуждены утепляться подручными средствами: в ход шли головные уборы, одежда и снятые с трупов советских солдат или украденные у мирных жителей сапоги, в результате чего вермахт утратил всё свое прусское великолепие и напоминал сборище оборванцев. План «Барбаросса» предусматривал захват Москвы не позже октября 41-го года. Поэтому немецкое командование не предусмотрело зимнее обмундирование.

Около полуночи 24 декабря 1941 года, когда советская контратака посеяла хаос в рядах усталых и голодных немецких войск, Хайнц Отто Фаустен из 1-й танковой дивизии столкнулся с символическим изображением безумия, которое бросало солдат в летней форме на амбразуру русской зимы: «На первый взгляд, это напоминало живую картину. Правда, в ней не было ничего праздничного. Люди замёрзли до смерти, оставшись на позициях, с которых вели стрельбу. Трое или четверо стояли на коленях позади пулемёта — один смотрел в телескопический прицел, а другие заряжали боеприпасы — и все они теперь представляли собой глыбы льда». Но пренебрежение, с которым немцы отнеслись к русской зиме, одеждой не ограничивалось. При низких температурах замерзало смазочное масло, и выходили из строя огнестрельное оружие и моторы машин и самолётов. Генералу Георгию Жукову, сыгравшему решающую роль в битве под Москвой, было известно, что огневая мощь и скорость наступления, которые в совокупности определили подавляющее большинство одержанных вермахтом побед, оказались серьёзно скомпрометированы. В зимних боях немцы выявили свою уязвимость, поскольку в условиях сильных холодов до минус 30 градусов — двигатели их танков и моторизованной артиллерии становились совершенно бесполезными. И это надломило хребет германской армии. А в итоге и окончательно сломило — и когда советские войска пошли в контратаку, у отступающих немцев не было никакого другого выбора, кроме как уничтожить тысячи транспортных средств, в условиях холода не способных к передвижению.

«16 октября 1941 года стало одним из самых драматических дней для Москвы в годы Великой Отечественной войны, хотя ещё в начале месяца в городе было относительно спокойно. С фронта доносились слухи о зверствах немцев, в них как верили, так и нет. Это хорошо описано журналистом Николаем Вержбицким, в своих дневниках он пишет, о чём беседовали москвичи в очередях. И как много говорили о том, что «цивилизованные немцы» ничего такого делать не могут, и сколько москвичей с этим не соглашались… Операция «Тайфун» была в разгаре — враг наступал. 12 октября части вермахта заняли Брянск, на другой день они вошли в Вязьму. В так называемом Вяземском котле оказалось более 600 тысяч советских солдат и офицеров, четыре армии. Затем немцы взяли Калугу, Боровск, Тверь, под угрозой захвата оказались Клин и Солнечногорск, откуда до Москвы — всего несколько десятков километров. К этому времени вдоль железных дорог и по шоссе, ведущим на восток, уже потянулись толпы людей с узлами, чемоданами, баулами. В том же направлении двинулись нагруженные легковые машины, грузовики, запряжённые лошадьми телеги. Поток увеличивался с каждым днем. И вот наступило 16 октября. Можно спорить о причинах хаоса, однако, хронология говорит о том, что дело было в элементарном отсутствии какой-либо информации, а неосведомлённость жителей дала почву паническим и провокационным слухам. На фоне немецкого наступления власти Москвы готовили планы эвакуации промышленных предприятий, органов власти, и в том числе центральной власти, а также минирования основных объектов. По-другому и быть не могло, никто же не планировал капитулировать в случае, если бы столицу захватил враг: в Куйбышеве были оборудованы ставка и командный пункт. Другое дело, что оставлять город без обороны, а его жителей — без честного разговора было нельзя. По воспоминаниям бывшего председателя Моссовета Василия Пронина, решение о срочной эвакуации 500 заводов Москвы было принято 12 октября, однако соответствующую разъяснительную работу провести не успели. Поэтому на многих предприятиях рабочие решили, что началось дезертирство. «Например, серьёзное возмущение было на автозаводе, на артиллерийском заводе, на 2-м часовом заводе. На шоссе Энтузиастов рабочие организовали заслон, не пропускали машины, идущие на восток», — вспоминал Пронин.

Накануне, 16 октября, Государственный Комитет Обороны принял постановление «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Город должны были незамедлительно покинуть правительство, наркоматы, посольства, Генштаб, военные академии, заводы. Крупные предприятия, электростанции, мосты и метро следовало заминировать, рабочим и служащим выдать зарплату, сверх нормы по пуду муки или зерна. Утром 16 октября в Москве не открылось метро — единственный раз за всю свою историю. Приказ о закрытии отдал народный комиссар путей сообщения Лазарь Каганович: «Метрополитен закрыть. Подготовить за три часа предложения по его уничтожению, разрушить объекты любым способом». Не вышли на линии трамваи и троллейбусы, на объекты транспортной инфраструктуры прибыли саперы. Во дворах домов и учреждений жгли документы: сберкнижки из касс, документацию предприятий, партийные и комсомольские билеты, всевозможные учетные карточки, домовые книги и многое другое.

В это время по городу уже не первый день ползли слухи, что немцы уже в Крюкове и Химках, что в принципе было не так далеко от правды: колонна немецкой мотопехоты прорвалась фактически до станции метро «Сокол». В суетливых, крикливых и душных бесконечных очередях чего только не говорили: что немцы возьмут город в два дня, что партийная «головка» бежит и многое другое. И когда жители города увидели неработающий транспорт, а рабочие — неработающие предприятия, отсутствие руководителей и денег для расчёта, вполне логично, что начались беспорядки: машины останавливали на трассах и улицах, били пассажиров и вытаскивали «барахло», появились мародёры. Но другой вопрос, что побежали руководители предприятий и партийные кадры. Те, кто не смогли раздобыть заветную «бронь» или место в эшелоне, идущем на восток, просто начали бросать город. И бежать — по шоссе Энтузиастов. 19 октября Вержбицкий пишет: «16 октября войдёт позорнейшей датой, датой трусости, растерянности и предательства в истории Москвы… Опозорено шоссе Энтузиастов, по которому неслись в тот день на восток автомобили вчерашних „энтузиастов“ (на словах), гружённые никелированными кроватями, коврами, чемоданами, шкафами и жирным мясом хозяев этого барахла». И не только со своим «барахлом», но и с деньгами, ценностями предприятий и учреждений, хватали всё, что могли унести. О деталях бегства написано много, и с опорой на документы. По неполным данным военной прокуратуры Москвы, оставили свои рабочие места около 780 руководящих работников; ими было похищено почти полтора миллиарда рублей, угнано сто легковых и грузовых автомобилей. Согласно справке московского горкома ВКП (б), с 438 предприятий, учреждений и организаций сбежало 779 руководящих работников. Бегство отдельных руководителей предприятий и учреждений сопровождалось крупным хищением материальных ценностей и разбазариванием имущества: было похищено наличными деньгами за эти дни 1 миллион 484 тыс. рублей, а ценностей и имущества на сумму 1 миллион 51 тыс. рублей.

Тут важно то, что, паника быстро прекратилась. Уже 17 октября по радио выступил Пронин, призвавший немедленно приступить к работе и ликвидировать панику, не верить ложным слухам. После этого город буквально преобразился: всё заработало, даже такси. На улицах появились военные и милицейские патрули, с правом расстрела на месте грабителей и мародёров и проверки любых машин и личных вещей. Паническое бегство прекратилось, открылись магазины, аптеки, больницы. Моссовет принял постановление, в котором события в Москве 16 октября были названы «грубым нарушением государственной дисциплины». Было введено осадное положение, Московский городской суд и народные суды стали военными трибуналами, выносившими суровые приговоры не мешкая, и обжалованию они не подлежали. Прошло ещё два дня, и 21 октября Вержбицкий удивляется, что стало с городом? «Преображенская площадь. Полдень. Пережита „паника“. Люди уже не мечутся, они выстроились опять в очереди. За облаками страшный пулемётный огонь. Гудят самолеты, дрожат стёкла, в трёхстах метрах от магазина на берегу Яузы начинают гневно и оглушительно рявкать зенитки. Где-то бухают фугасные бомбы. Но ничто не изменилось на площади. Недвижно вытянулись очереди, особенно большая за портвейном (18 рублей 60 копеек), не дрогнула и очередь за газированной водой. У витрины магазина кучка внимательно читает газеты под стеклом о том, что под Малоярославцем мы отступаем. На остановке юноша читает „Севастополь“ Ценского. Из рупора летят звуки „Богатырской симфонии“ Бородина. Плетётся пьяненький. Красноармейцы тянут пиво. Куда делись в Москве нервные люди?»

Отдельно следует отметить, что одной из причин паники стал слух о том, что Москву покинул Сталин. Позже тот факт, что вождь остался в столице, сильно помог прекратить панику. Известно, что Сталин приезжал на вокзал, прошёлся вдоль вагонов, в которых уезжали в Куйбышев члены партии и правительства. Но — он не уехал, остался в осаждённой Москве, а затем и вернул в город своих соратников. Сталин остался в Москве в то время, когда в войсках германского восточного фронта уже распространялись заранее отпечатанные пропуска для передвижения по Москве во время парада полков вермахта и был подготовлен целый сценарий. Он начал готовить свой сценарий: парад 7 ноября на Красной площади в честь Великого Октября».

Во время отступления под Москвой и особенно после поражения под Сталинградом многие генералы вермахта так или иначе вспомнили события почти тридцатилетней давности, когда они носили в большинстве своём еще лейтенантские погоны.

…Декабрь 1914 года. Впервые за много лет мир встретил Новый год без радости — в Европе, Африке, на Ближнем Востоке и на море шла не просто кровопролитная война, а война, которая, как всем стало ясно, затянется надолго, затяжная война. На основных фронтах еще сохраняется затишье, но стороны уже строили планы новых наступлений. На Кавказе разворачивалось Сарыкамышское сражение, завершившееся разгромом турецкой армии.

Главным итогом кампании 1914 года стал крах германского плана «блицкрига» — молниеносной войны, в ходе которой предполагалось вначале разбить Францию…

Декабрь 1914 года. Исторический урок для Германии. Ситуация повторилась через тридцать лет на Восточном фронте. На этот раз в противостоянии вермахта и Красной армии…

Ноябрь каждого года напоминал Василию о том, как он попал на фронт.

…В середине ноября 1941 года в Забайкалье начали срочно формировать линейный полк для отправки на фронт, под Москву. Каждый день направляли бойцов из запасного полка, в котором служил рядовой Федотов, для погрузки техники на платформы. Грузили орудия, миномёты, различные машины, боеприпасы и другое оборудование. В эшелон надо вместить полностью боевой полк со всем вооружением. В состав полка входило: три батальона пехоты, вооружённые автоматами, гранатами и пулемётами. Каждому батальону придавалась одна батарея противотанковых орудий, рота 82-мм миномётов, батарея 76-мм пушек образца 1936 года на деревянных колёсах и другие подсобные части. Кроме того, в составе эшелона были установлены зенитные пулемёты, которые размещались на открытых платформах и были способны вести огонь по авиации противника в любое время. В каждый товарный вагон размещали целое подразделение: роту, батарею. Как только вагон заполнялся, то его закрывали и выделяли ответственного дежурного. Стоял сильный мороз. В вагонах было холодно. Тут же затопили печи и все согрелись. Бойцы ложились в шинелях на нары и засыпали. У каждого при себе была винтовка, патроны и гранаты. День и ночь ехали почти без остановок. В бой вступили под Нарофоминском. Началось наступление. Полк Федотова придали одной из стрелковых дивизий. Вместе с ними действовал кавалерийский корпус Доватора, и танковая бригада Гетмана, но танки были бензиновые, броня была тонкая, горели они как факелы. Так как с ними кавалерия наступала, Василий вспоминал, как с товарищем собрали несколько потников войлочных, стелили лапник еловый на землю, потом эти потники, и ими же укрывались и спали.

В батарею дали шесть новеньких 45-мм пушек. Ночью подвезли на заранее уже подготовленные огневые позиции. К утру пушки были подготовлены для стрельбы прямой наводкой. Морозы стояли сильные, но сибиряков выручала отличная экипировка. Тёплое зимнее обмундирование выдали ещё в Забайкалье. Валенки, тёплое нательное, бельё тёплое, штаны и гимнастёрка обычные хлопчатобумажные, ватные брюки и ватная телогрейка, шинель, шапка-ушанка, шерстяной подшлемник, перчатки двупалые. У пушки дежурили по два человека. Менялись каждые два часа. Остальные грелись в теплушках. Землянки ещё не были готовы.

Землянка выполнялась по известному методу. На 80–85 процентов все земляные работы велись взрывным методом. Перекрытие делали из сухих брёвен. Оно покрывалось сухими ветками, листьями, а затем забрасывалось всем подручным материалом: камнями, кусками мёрзлого грунта, маскировалось сверху снегом. Когда затопили печь, сверху, «с потолка», была сильная капель влаги. Потом её отчерпывали из землянки. Она постепенно стала просыхать. На пол настелили сухих веток, а затем соломы и сена.

На позиции подвезли снаряды. По 100–120 штук на орудие. Было понятно, что готовится новое наступление.