Чтение онлайн

Йока надеялся, что ручеек станет водопадом, когда дойдет до спуска в долину Внерубежья, но тот обманул его надежду – на подходе к склону превратился в глубокий овраг с быстрым течением, обмелел и, похоже, спустился в долину под землей.

Солнце скрылось в густых сизых тучах, и над Внерубежьем повисла сумеречная тень, будто неожиданно наступил вечер… И с этого мига Йока плохо помнил, что с ним происходило. Нет, помнил, конечно, но так, будто ему это приснилось.

Здесь на горизонте не было горной гряды, и перво-наперво Йока увидел черную воронку смерча, соединившую небо и землю. Казалось, она ползет по земле гигантской неповоротливой улиткой, но Йока уже испытал на себе силу ветра в такой воронке и не обольщался. В ее баламутной глубине вдруг вспыхнула молния – и словно в ответ сразу несколько молний мелькнуло на небосклоне.

Чем ближе Йока подходил к краю Обитаемого мира, тем сильней чувствовался ветер, подземные толчки, тем громче становился глухой рокот – и неба, и земли. Дрожь под ногами почему-то становилась дрожью в ногах, Йока шел пошатываясь, будто перебравший хлебного вина сапожник, – ноги все время промахивались: земля оказывалась то дальше, то ближе, чем он рассчитывал.

Он ни разу не приближался к Внерубежью в одиночестве, рядом всегда были или Инда, или Мечен, или чудотворы. И тем более не спускался в долину вот так, пешком, без брезентового плаща… Да, собственно, он и был за сводом всего один раз, на руднике, и выглядело это совсем иначе.

Йока замер на «пороге» Внерубежья, задохнулся его сырым горячим ветром, окинул взглядом долину под ногами. Не было восторга и нетерпения, ставших привычными еще на метеостанции, – и, наверное, виной тому урок Важана у водопада. Но… оно влекло к себе, тянуло, как магнитный камень… Почему-то захотелось плакать. От того, что глупо и опасно спускаться вниз, но надо, непременно надо спуститься.

И он пошел дальше медленно и осторожно, боясь оступиться и кубарем скатиться на растресканный камень, – почему-то именно в этот миг он отчетливо вспомнил, как вихрь поднял его над землей и бросил вниз.

Чем ниже он сходил, тем темнее делалось вокруг, тем пронзительней ревел в ушах ветер, и слышался не рокот уже, но оглушительный треск неба над головой. Земля не дрогнула, а с грохотом прокатила под ногами тяжелую волну, и Йока все же упал – хорошо, что до «дна» долины оставалось всего несколько шагов.

Твердый черный камень трясся, будто вездеход на разбитой дороге, и Йока не смог подняться на ноги – только на четвереньки, ногтями пытаясь удержаться за землю, – но лишь обломал ногти. Волны подземной дрожи катались в обе стороны – свод и гасил их, и отражал. Остановилось дыхание, и кровь отлила от лица. Йока чувствовал, как приоткрылся рот и из него потекла струйка слюны, но не мог заставить нижнюю челюсть подняться. Слезы хлынули из глаз не от боли, не от ужаса даже – от ощущения пощечины, унизительности и позы, и положения.

Слизняк на гравийной дорожке, который корчится изо всех сил, чтобы спасти себя от непонятной, но осязаемой кожей опасности… Червяк под подошвой тяжелого сапога… Это было так похоже на удар мрачуна! Только… никаких мрачунов рядом быть не могло. А ощущение беспомощности не проходило, не кончалось, и ужас длился и длился! Йока припал к ходившему ходуном камню всем телом, распластался на нем лягушонком и ощущал над головой подошву тяжелого сапога, от которого не мог спрятаться.

Может, ему только показалось, но… грохот вокруг более всего походил на смех, низкий, тягучий, замедленный хохот какого-то страшилища…

Вместо тяжелого сапога сверху обрушилась стена дождя, камень уже не трясло с такой силой, ужас отступал, только ощущение пощечины не пропадало… Ощущение себя слизняком на гравийной дорожке, соломинкой в водовороте, песчинкой в черной воронке смерча… Йока приподнял голову и увидел ее – воронку смерча, летевшую прямо на него. Теперь на улитку она была не похожа, а более всего напоминала разогнавшийся на спуске магнитовоз. Только размером явно его превосходила. А может, так показалось из-за мутной стены дождя?

Сильные руки дернули его вверх за подмышки…

Нижняя челюсть тряслась от напряжения и норовила безвольно упасть на грудь. До этой полянки, где Внерубежье скрылось за деревьями, ветер не долетал. Светило солнце, и щебетали птицы. А Йока все еще хватал воздух ртом с какими-то подозрительными всхлипами.

– Ох, Йелен… – Важан покачал головой. – Цапа, надо было разбудить и Черуту тоже.

– Да ладно вам, профессор. Поглядите, ничего, кроме ссадин на коленках.

– Нет, Цапа. Дело не в ссадинах. Йелен, скажи мне честно, ты все еще хочешь стать путешественником?

Йока неприлично громко икнул, напряг плясавшую нижнюю челюсть и ответил:

– Да.

– Тебе просто не повезло. Такие сильные подземные толчки случаются в этих широтах довольно редко.

– Выпейте глоток, господин Йелен. – Цапа снял с пояса давешнюю флягу с хлебным вином. Йоку едва не вырвало от одного ее вида.

– Выпей, Йелен, – кивнул ему профессор. – Один глоток тебе в самом деле не повредит.

На этот раз хлебное вино подействовало как нельзя лучше – во всяком случае, перестала трястись челюсть. И мысли почему-то прояснились, вместо того чтобы запутаться еще сильней. Одновременно с этим подумалось, что сейчас ему здорово влетит. За то, что ушел из домика без спроса и как дурак в одиночестве спустился в долину Внерубежья. Как ни странно, Йока в самом деле ощущал себя дураком. И… виноватым дураком.

Но Важан почему-то не спешил читать ему нотаций.

– Извините меня, – пробормотал Йока, опуская глаза долу, как подобает воспитанному мальчику. Если бы тогда, в лодке, Важан не закрыл его своим телом, Йока никогда ничего подобного ему не сказал бы.

– Йелен, иногда мне кажется, что розги были бы тебе чрезвычайно полезны. Если ты пока еще настолько мал, что не думаешь о реальных опасностях окружающего мира, от глупостей и легкомыслия тебя мог бы удержать страх перед хорошей поркой.

– Вы считаете меня таким трусливым, профессор? – поморщился Йока.

– Нет. Просто тогда ты бы взвешивал свои поступки на совсем иных весах и не пошел бы на столь унизительную процедуру ради ерунды. Безнаказанность порождает легкомыслие и безответственность, Йелен. Впрочем, история знает первобытные культуры, где детям ничего не запрещали и не наказывали вовсе – это очень жестокий способ воспитания детей. Вздумай я сегодня им воспользоваться, тебя бы уже не было в живых.

– Признаться, я не совсем понял, профессор…

– Предполагается, что ребенок будет учиться на своих ошибках, и если при этом падает в реку, то должен выплыть сам. Сегодня ты выплыть не сумел.

Пожалуй, слышать это было обидно, хотя Йока и признавал правоту Важана. От этой его правоты становилось еще обидней.

– Оно… ударило меня, профессор, – сказал Йока, желая оправдаться. И, видя, что Важан не понял, о чем Йока ведет речь, вспомнил слово Суры: – Толкнуло.

– Такой подземный толчок кого угодно сбил бы с ног, – заметил Цапа откуда-то сверху – в отличие от профессора, он не сидел на месте, а рыскал по полянке.