Чтение онлайн

Однако мало кто знает, отчего камбалу и калкана пруссы всегда звали «рыбками Марии». Вот эта старая и малоизвестная история.

Как-то дети играли в прятки в кёнигсбергской Ластадии — районе огромных древних складов на набережной Прегеля. Одна девочка по имени Мария забралась в лодку, болтавшуюся у берега на веревке. Не то веревка была ветхой, не то узел ослаб, но порыв ветра дернул лодку, и та отплыла. Девочка стала кричать и звать на помощь друзей, но ее уносило по реке все дальше в сторону залива. Дело шло к вечеру, и рыбаки, которых дети позвали на поиски Марии, девочку найти не смогли.

К утру лодку выбросило на берег далеко от города — у замка Бранденбург. Девочка, хоть и была маленькой, восьми лет от роду, все-таки сообразила, в какой стороне остался дом. И двинулась к нему. А чтобы не сбиться с пути, все время шла по берегу залива.

Мария была девочкой смелой и умной, она не сомневалась, что доберется до места. Одно было плохо — она очень проголодалась. У самого берега, на отмелях, шныряли какие-то рыбки, но ловить их было бессмысленно: огня у девочки не было, и поджарить их было не на чем. Однако есть так хотелось, а рыбы так нахально вертелись у ног, что девочка не выдержала: поймала одну и откусила кусочек от ее бока. Рыба оказалась вовсе не такой уж противной на вкус. Мария объела мясо с одного бока, но потом ей стало жалко рыбу, и она отпустила ее в залив. Та, несмотря на то, что от нее осталась только половина, резво уплыла вглубь. Тогда девочка поймала другую рыбку и так же отчасти обглодала ее… Так Мария питалась рыбой несколько дней, пока не дошла до Кёнигсберга.

Это было очень давно. С тех пор Мария выросла и завела собственных детей, а ее дети, в свою очередь, тоже обзавелись семьями, и так далее, и много лет. А рыбы, наполовину объеденные, тоже расплодились, и потомство их похоже на своих родителей — однобокое. Сейчас эти рыбы живут во всех заливах, во всех морях. И везде их зовут теперь по-научному — «камбалообразные». Но в Пруссии они всегда оставались «рыбками Марии».

К западу от Фишхаузена у небольшого поселка Тенкиттен стоит крест, поставленный когда-то в месте гибели святого Адальберта — первого миссионера-христианина, пробравшегося в X веке в языческую Пруссию. Правда, сначала — в 1424 году — здесь была поставлена часовня. Но во время урагана 1669 года она была разрушена, и о святом Адальберте в лютеранской Пруссии стали забывать. Однако политическая иммигрантка из Польши графиня Эльжбета Велькопольска, коротая свои диссидентские будни в Фишхаузене, от скуки неожиданно вспомнила, что, по преданию, именно в этом месте безвинно сложил голову весьма почитаемый католиками святой. Именно по ее просьбе прусскими властями на месте разрушенной часовни в 1831 году и был водружен сначала деревянный, а затем и железный девятиметровый крест. Стоял он вплоть до тех времен, пока в этих местах не появились строители коммунизма. Те, конечно, крест своротили. Но недавно усилиями краеведов и общественности крест, который в точности повторяет тот, что поставила польская графиня, был восстановлен, а о подвиге Адальберта, признаваемого святым мучеником как католиками, так и православными, заговорили опять.

Но поскольку канонизированная официальной историографией и церковью якобы правдивая история путешествия этого миссионера в Пруссию, его пребывания и гибели настолько полна логических неувязок и нелепиц, что сама похожа на миф, мы ее пересказывать не станем. Гораздо интереснее посмотреть на то, как преломились реальные факты в умах переселенцев-христиан, пришедших в Пруссию с запада Европы, и как менялось их мышление под влиянием местных традиций и верований. Вот что рассказывают саги Пруссии.

Как известно, проповедовать Адальберту довелось недолго. Пруссы почти сразу после высадки будущего святого мученика в Самбии изловили его и, не выслушав как следует Святого Писания (Адальберт, правда, изъяснялся на неведомом им языке — на латыни), отрубили ему голову. Однако Адальберт, недолго думая, подхватил голову под мышку и пошел дальше — нести слово Божье. Голова при этом, ни на миг не замолкая, пела псалмы и одним только этим сильно смущала умы пруссов, закосневших в своем язычестве. Не растерялись только самые свирепые из них — жрецы-вайделоты и витинги. Они изрубили Адальберта на мелкие куски, разбросали их по песчаному берегу и, довольные своим варварским поступком, разошлись по домам. А вечером на пустынном берегу куски святого стали сами собой сползаться в одно место. К утру все они срослись, и тело святого вновь обрело прежний облик. Не хватало только одного пальца. Как выяснилось впоследствии, палец этот отрубил один из прусских князей, увидев на нем золотой перстень. Кольцо он забрал себе, а выброшенный палец подхватил ястреб-перепелятник. Птица взлетела над морем, но, не удержав свою ношу, уронила палец в воду. Там его тут же проглотил лосось. Будь у этой рыбы немного больше ума, она бы этого не сделала. Ведь палец принадлежал святому человеку и так ярко светился в желудке лосося, что того было видно издалека. Он очень скоро попался рыбакам. Те оказались христианами и, разделав рыбину, быстро смекнули, что палец принадлежит не иначе как человеку святому, и рассказали о чуде польскому королю Болеславу Храброму. Король, глядя на их находку, сразу понял, что тот самый Адальберт, бывший пражский епископ, которого он так горячо отговаривал от похода в Пруссию, туда все-таки дошел. Зная, насколько пруссы жадны до денег, благочестивый и богобоязненный Болеслав решил выкупить у них тело святого. Те запросили ровно столько золота, сколько весил сам Адальберт. Пока они торговались, тело святого стерег огромный орел, отгоняя любопытствующих. В разных пересказах легенды срок этой вахты колеблется от одного месяца до сорока лет. В итоге Болеслав согласился на требования пруссов. О чем потом, правда, сильно пожалел: оказалось, что все золото Польши не смогло перевесить чашу весов, на которой лежал Адальберт. Но тут мимо прошла сирая старушка и добавила две денежки. Чаша с телом тут же взмыла вверх. Две монетки нищенки оказались ценнее золотых запасов целого государства. Такова мораль сей сказки.

На первый взгляд эта легенда — типичный образец раннехристианского мышления человека Средних веков, наивного и верящего более чудесам, чем реальным фактам. Но не все так просто.

Если вспомнить, что, согласно прусской мифологии, души мертвых уносил в Страну Предков ворон, называемый иносказательно «орел Пикола», то становится очевидным влияние на эту легенду прусских преданий. Это и орел, стерегущий незахороненный прах, и кажущаяся анекдотичность воссоединения разрубленных кусков тела Адальберта. Последнее — явные отголоски жреческих ритуалов прусских вайделотов. Есть достойные внимания свидетельства того, что, входя в экстаз от общения с богами, вайделот не только протыкал свое тело мечом в разных местах, но и отрубал от него части, вплоть до отсечения кисти или стопы, и потом приращивал их, не нанося себе в итоге ощутимого вреда. Есть упоминания и о том, как жрецы распарывали себе животы и потом, подобрав вывалившиеся кишки, как ни в чем не бывало вставали и невредимыми заканчивали ритуал. По рассказу очевидца, жрец одного из родов племени вармов, сидя в такой близости от священного костра, что трава вокруг него выгорела, с молитвами отрезал от себя куски мяса и раскидывал их в стороны, посвящая жертвы Перкуну, Потримпу и Пиколу. Затем он отделил голову и положил ее рядом с собой. Причем голова эта продолжала бормотать заклинания.

Вайделоты умели многое. А уж о фокусах с вхождением в огонь или парением в нескольких локтях над землей и говорить не стоит. Все это трудно объяснить последствиями массового гипноза. Тем более что навыками гипнотического влияния на людей и, естественно, способами защиты от них владели многие пруссы. Рассказы тевтонских рыцарей о том, как витинги самбов в единоборстве вдруг растворялись в воздухе, а затем появлялись за спиной крестоносца, нанося удар оттуда, очень многочисленны.

Вероятно, прусские жрецы действительно обладали неким мистическим Тайным Знанием, доставшимся им от предков. Упоминания о нем проходят красной нитью через весь наиболее древний пласт прусского эпоса, косвенно это подтверждается поклонением пруссов огню. Изолировав Ульмиганию от мира, они смогли сохранить это Знание. В отличие от других арийских народов, подвергшихся сначала эллинизации, а затем — христианизации и растерявших его где-то на дороге прогресса. Но, как сказал о пруссах французский историк Эрнест Лависс, «никакому народу нельзя так резко отличаться от своих соседей». Крестовый поход против Ульмигании разорвал ту последнюю ниточку, которая еще связывала европейские народы с культурой дохристианских времен. А те скудные сведения, что донесли до нас саги пруссов, — только жалкие обрывки той нити.

На торжестве, посвященном восстановлению креста святого Адальберта, кто-то сказал, что он станет символом возрождения Пруссии и конца эпохи разрушений, которые пронеслись над ее седой головой за последнее столетие. Пусть так. Хорошо, если так…

Но есть вещи, которые нам уже не восстановить. Мы можем собрать часть осколков разбитой много веков назад вазы, можем даже попытаться склеить их, с натугой домысливая очертания линий. Вот только саму настоящую вазу нам не увидеть никогда…

Примерно полторы тысячи лет назад, в 514 или 516 году, сейчас уже точно никто и не помнит, в наших землях появились братья Прутен и Вайдевут. Ребята они были резвые и сообразительные. Прутен объявил себя Верховным Жрецом и передал народу волю богов. Боги хотели, чтобы второй брат — Вайдевут — стал у пруссов королем. Аборигены не посмели возражать богам, пожали плечами и разбрелись по своим делам. Так пруссы, жившие до того сами по себе, в один день получили Верховного Жреца, короля и основной закон, по которому им предстояло жить еще 700 лет, до прихода в эту страну других бравых ребят — с черными крестами на плащах.

Вайдевут и Прутен в представлении историков XVI века

Нравилось пруссам такое положение вещей или нет, неизвестно. Но несомненно одно — под руководством братьев народ этот здорово окреп. Причем настолько, что когда к ним заявились бандиты-мазуры, сделавшие вымогательство денег своей профессией, пруссы послали их ко всем чертям и денег не дали. Мазуры, естественно, обиделись и пообещали вернуться с родственниками, чтобы наказать обнаглевших пруссов. И вскоре обещание выполнили: мазуры вернулись, но проучить обидчиков им не удалось. Пруссы так начистили загривки им и всем их родственникам, что после того побоища, что получило название Великая Битва, бедные мазуры начали вымирать — не иначе как со стыда.