Чтение онлайн

— Это что же такое? Неужто убили Ивана Васильевича?! — И они в смятении посмотрели на протопопа, стоявшего с победным видом у стены под образами.

— Заберите падаль эту, — указал он им на тихо постанывающего Струну, — и чтоб впредь ни одного из вас здесь не видел, а то каждого таким же способом вразумлять стану.

Антон Чучерилов, от греха подальше скрылся в ризнице, а может быть, и сбежал уже через черный ход, а потому Аввакум остался в храме совсем один, но ни малейшей боязни не испытывал. Да и мужики, пришедшие со Струной, оставшись без начальника, и не помышляли о расправе над ним, а торопливо подхватили того с пола, оправили одежду и потащили к выходу. Аввакум же со вздохом перекрестился и, обратясь к иконе Спаса, негромко спросил:

— Неужто, Господи, не по заветам твоим поступил я? Не так ли Ты отхлестал и выгнал торговцев из храма? И я, верный слуга Твой, достойно наказал того, кто с мирским неправедным делом под покров сей явился. Кто осудит меня за это?

Он чуть постоял, словно ждал ответа на свой вопрос, потом накинул на плечи полушубок и через главный вход вышел во двор. Чуть постоял и, ничуть не опасаясь за последствия произведенного им наказания, отправился домой, находясь в душевном равновесии с самим собой и со всеми окружающими, думая про себя, что бич Божий иногда должен быть таковым в полном смысле этого слова.

Монастырское предместье в вечернюю пору представляло собой довольно унылое зрелище, поскольку низенькие домишки обывателей уже после Рождества оказывались почти наполовину занесены снегом и лишь остроконечные крыши выглядывали меж сугробов, словно перевернутые на берегу лодки. Ближе к вечеру по улице прекращалось всяческое движение, жизнь замирала и даже скотина в хлеву не подавала голоса и, лишь иногда, по улице со стороны реки проносился редкий возок, и воздух оглашался истошными криками возницы, спешившего добраться до ночлега. Аввакум не любил ночную пору, когда со всех углов надвигались тени, словно густой черный деготь, покрывая неосвещенную часть комнаты. Свет шел только от углей, теплившихся в глубине печи, да от коптящей лучины, сгорающей быстро и с треском, озаряющей неровным пламенем сидящих поблизости людей.

Дети их к этому времени уже лежали на теплой печи, дружно, посапывая носами, и никто не мешал мужу и жене заниматься своими делами. Анастасия Марковна к вечеру обычно заканчивала работу по дому, ставила на завтра квашню, а потом бралась прясть, пристроившись к стене на лавке возле окна, и молча наблюдала за мужем, сосредоточенно читающим какую-нибудь из церковных книг.

Смотреть за Аввакумом было интересно уже потому, что при чтении он запускал левую руку в густую бороду, а правой водил по строчкам и вполголоса произносил каждое прочтенное слово. При этом морщины у него на лбу обозначались еще резче, и пламя от лучины делало его похожим на библейских пророков, какими их часто изображают на иконах. Иногда он отрывался от чтения и, задумавшись, смотрел в темный угол. Так он мог просидеть, погруженный в собственные мысли, довольно долго, пока Анастасия Марковна не окликала его:

— Где ты есть, Аввакумушка? Не улетел ли куда часом?

Он не слышал ее вопроса или делал вид, что не слышит, и продолжал сидеть в той же позе, пока вдруг не вздрагивал и, спохватившись, обводил горницу бессмысленным, отсутствующим взглядом, а потом опять принимался читать, словно и не улетал минуту назад в мыслях своих неведомо куда.

Аввакум не стал рассказывать супруге о сотворенной им порке Ивана Струны, считая, что лучше ей о том вовсе не знать, поскольку она и без этого, помня о прежних его ссорах с властями и прихожанами, каждый раз с опаской вслушивалась в долетающие с улицы звуки, стоило лишь кому-то пройти мимо их дома. Поэтому, когда возле ворот остановились розвальни, на которых сидело несколько человек, и один из них держал зажженный фонарь, то она тут же переменилась в лице, испуганно глянула на мужа, спросила:

— Неужто к нам кто приехал? Ждешь кого?

Аввакум неторопливо поднялся с лавки, приоткрыл дверь и внимательно вгляделся в людские силуэты, среди которых не признал никого из знакомых, тихо ответил:

— Да вроде никто не обещал быть, пойду узнаю…

— Не ходи, — бросилась к нему Анастасия Марковна, — чует мое сердце, недобрые то люди. Кто в ночную пору может явиться незваными? Ты лучше скажи, случилось что? Ты ведь как давеча пришел, сразу все поняла, неладно с тобой что-то, хоть ты и не сказал ни словечка. Да я и так сама все вижу. Расскажи, добром прошу.

Аввакум тоже понял, не к добру эти ночные гости, и ему не стоило большого труда связать их приезд с поркой Ивана Струны, о чем он ничуть не жалел, и случись это в другой раз, то поступил бы точно так же.

Меж тем приезжие легко открыли калитку и, судя по шагам, взошли на крыльцо, постучали. Аввакум метнулся было к двери, чтоб выйти, но Марковна встала у него на пути и, раскинув руки, зашептала:

— Не пущу! И не проси, помню, как в Юрьеве так же вот явились за тобой, а я тебя потом едва живого почти месяц выхаживала. А могли и до смерти забить, ладно, что добрые люди заступились, не дошло до смертоубийства.

— Там толпа была огромнейшая, а тут всего несколько человек, не дамся им, — так же шепотом отвечал он ей, поглядывая на дверь, в которую уже несколько раз снаружи ударили кулаком.

— Нет! И не проси! Иди на другую половину, а я сама с ними потолкую, узнаю, зачем приехали и чего хотят.

Проснулась и спящая на лавке возле стены Маринка и испуганно слушала их разговор.

— Кто там, дяденька? — спросила она.

— Не бойся, пошумят и уйдут, — ответил ей Аввакум, но та села, запахнувшись шалью, и успокаиваться, судя по всему, не собиралась.

Видя, что Аввакум колеблется, супруга схватила его за рубаху и потянула в неосвещенную половину дома. Аввакум подчинился, но не столько из страха, как из боязни разбудить детей, которые могли тоже испугаться. Он понимал, что и на этот раз Марковна права и не стоит искушать Господа, который и так спас его от неминуемой смерти, когда взбунтовавшиеся жители Юрьева устроили над ним самосуд. Поэтому он зашел за печку и остался там стоять, хорошо слыша каждое слово, доносившееся до него.

Марковна открыла дверь, и в избу с ругательствами ввалилось несколько человек, рассмотреть которых из своего закутка Аввакум не мог.

— Ты, что ли, жена Протопопова будешь? — спросил один из них, обладавший сиплым голосом.

— Я и есть, — спокойно ответила та, — а вы кто будете? Чего добрых людей посреди ночи тревожите?

— Это где ты добрых людей видишь, карга старая? — зло выкрикнул обладатель петушиного тенорка, в котором Аввакум по голосу признал архиерейского подьячего Захария Михайлова, ближайшего помощника Ивана Струны. Захарка тот отличался дурным нравом, часто появлялся в архиерейских покоях полупьяным, но все ему прощалось за то, что он мог лучше других выправить долг со всякого, кто не спешил тот долг возвращать. Для него было все равно, вдова ли это или немощный калека, и стоило лишь Захарке узнать о недоимке, то он по собственному разумению отправлялся к тому во двор и тащил оттуда все, что представляло хоть какую-то ценность. Иван Струна неизменно пользовался его услугами и сам не раз участвовал в подобных вылазках. Верно, и теперь он отправил этих двоих за Аввакумом.

— Ты, мил-человек, чуть поостынь и голос сбавь, а то у меня детки спят, разбудишь еще, — спокойно пыталась урезонить их Марковна. — Объясните лучше, зачем среди ночи явились?

— Не твоего бабьего ума дела, — заговорил первый, голос которого Аввакум никак не мог узнать, — зови мужика своего, он нам нужен. Дома ли он? Пусть выходит по-хорошему, а то мигом перевернем все, вам же хуже будет.

— Нет его, — невозмутимо отвечала Марковна, — со службы еще не пришел, а может, зашел к кому, мне то неведомо.