Чтение онлайн

Лиеу, уйдя в свои мысли, совсем позабыла о рисе. Зу оглянулась и видит: та молча застыла на месте, уставясь на колосок, зажатый в руке. Ныпче утром, заглянув в корзину к Лиеу, Зу увидала припрятанный на дне пояс «тюм» и поняла: это подарок Нупа. Само собою, взгрустнулось ей, защемило у нее сердце, и с утра до сих пор не хотелось и словом обмолвиться. Но увидала потом: Лиеу сама не своя, — и жалость пересилила в ней грусть. Она подкралась к Лиеу сзади и громко крикнула:

— Ху!.. [2]

Та вздрогнула, едва не рассыпала рис из корзины. Они обнялись и звонко рассмеялись.

— Ага, попалась! Попалась! — Зу погрозила Лиеу пальцем. — Глаза глядят на колосок, а сердце мечтает о Нупе. Что, неправда?

Лиеу схватила Зу за руку, стиснула и зарделась, волосы рассыпались по лбу.

— И вовсе нет! — замотала она головой. — Нет! Нет…

Нуп перешел вброд ручей Тхиом и, пройдя лесною дорогой, вышел к речке Датхоа. На этом ее берегу стояла деревня Нупа — Конгхоа. На другом — деревня Баланг. Они расположились бок о бок, и потому, принося ли жертвы в честь урожая, готовя ли трапезу из первого риса, люди переходили речку, сообща били в звонкие гонги, вместе пировали — так и подружились. Сегодня соседи из Баланга, их было много, ловили в речке Датхоа рыбу.

Еще раньше деревня Баланг не пошла на подневольные работы и не стала выплачивать подати французу. Тогда он послал самолет на поиски бунтовщиков. Ребятишки — несмышленыши — выбежали поглядеть на железную птицу. Самолет бросил бомбу. Бомба взорвалась, из нее излился огонь и сожрал и окрестный лес, и людей. Мать с малышом на руках — ребенок указывал ручкой на самолет — превратились оба в угольную глыбу. Старик — у него истлели борода и волосы — застыл, скорчась на камне. Тридцать человек распрощались с жизнью. Уцелевшие схоронились в каменных пещерах; не смели выходить в поле и, словно твари лесные, ели дикие плоды и коренья. Француз прислал к ним человека, из тех, кто принял его власть, и человек этот сказал:

— Возвращайтесь-ка лучше под высокую руку француза. У него есть другие бомбы, огонь из которых пожирает дотла камни. Не сегодня завтра они забросают этими бомбами все леса и горы.

Вот и пришлось людям из Баланга вернуться восвояси, гнуть спину на француза да выплачивать подати. Но нашлись и такие, что не вернулись и попрятались у речки Датхоа: заслышат рев самолета и бегут в воду — опа, мол. убережет их от огня. Им нечего было есть, и осталась от них кожа да кости.

И в такой маете и скудости жили люди бана еще с дедовских да отцовских времен. Хочешь не хочешь — изволь плати подати французу, гни спину на него по два или три месяца кряду. Они оставляли свои поля, а случалось, и умирали на чужбине, тоскуя по родным горам и рекам. Иным становилось невтерпеж, они убегали, укрывались в горах. Отсидятся месяц-другой, а там француз отыщет их, и снова — подневольный труд, тяжкие повинности. Ни роздыха тебе, ни просвета, и конца всему этому не видать…

Перейдя речку Датхоа, Нуп повстречал ветхого старика, тащившего на спине ребенка, вовсе еще младенца. Старик был наг, даже без набедренной повязки; все — и одежду его, и повязку — спалила французская бомба. Лишь живот его прикрывал кусок выскобленной древесной коры. Нуп взял руки ребенка в свои и спросил:

— Как его звать?

— Имя его Са.

— А где же отец с матерью?

— Да вот, ушли гнуть спину на француза и померли оба.

Нуп встрепенулся: меньшого брата тоже зовут Са. Неужто и их с матерью ждет такая судьба? Он закусил губу и двинулся дальше, забыв попрощаться со стариком.

Нуп прошагал весь день, покуда дошел до Депо. Сколько ни спрашивал он, и здесь ни у кого не нашлось соли на продажу; зато отыскался провожатый до Анкхе. Когда-то деревня Депо стояла совсем рядом с Анкхе. В дедовские времена деревенский люд стал биться с французом, но одолеть его не смог, и пришлось всем миром перебираться сюда, на новое место. Провожатый объявил Нупа своим родичем, чтобы француз в Анкхе не пристал с расспросами…

Чем ближе они подходили к Анкхе, тем заметней редел лес. Нуп — он с малолетства привык к густым чащобам, — завидя распростершегося над головой господина небо и ставшие пониже горы вокруг, ощутил внутри какой-то холодок. «Знала бы мать, что я пошел в Анкхе, — думал он, невольно замедляя шаг, — наверно, не удержалась бы, заплакала в голос. А уж если француз схватит меня, она и вовсе умрет с горя». Он теперь то и дело останавливался, озираясь назад, туда, где высилась гора Тьылэй.

— В чем дело? — спросил провожатый из Депо. — Решил дальше не ходить?

— Да нет, ничего подобного… Пойдем… Пошли… Просто муравьи жалятся, нога раззуделась…

Надо, надо идти во что бы то ни стало! Едва Нуп вспомнил прошлую ночь, разговоры в общинном доме, он снова проникся решимостью — вперед, в Анкхе.

…Вчера ввечеру Нуп поздно вернулся из леса с корзиною, полной хвороста, поел и отправился в общинный дом. Деревенская молодежь была уже там — вся в сборе. Гип играл на торынге [3] , а сестрица Зу распевала песню о прекрасной земле бана:

Дядюшка Шунг выбил свою трубку о пол, настланный на сваях [4] , подкормил хворостом огонь в очаге, пламя взметнулось ввысь. Потом — так уж велось из ночи в ночь — старый Шунг начал рассказывать молодым одну из своих историй. Сегодня он повел речь о чудесном мече богатыря по имени Ту.

Было это давным-давно. Славный Ту уже умер, но реки и горы на его земле остались те же. Старый Шунг поднял палец — знак всем умолкнуть и навострить уши. Ночной лес и горы были безлюдны и безмолвны. Лишь изредка потрескивал огонь в очаге да тихо журчал ручей.

— Вы слышите ли?.. — неспешно начал старый Шунг. — Это голос ручья Тхиом. Он несет свои воды в малую реку Датхоа. Она катит воды к реке Ба. А уж река Ба бежит мимо деревни славного Ту все дальше и дальше, туда, где раскинулись поля людей кинь [5] , и, миновав их, впадает наконец в огромную безбрежную реку — люди кинь зовут ее морем…

Молодежь сидела, слушая дядюшку Шунга, и чудилось ей: вот он воочию, славный богатырь Ту. Высоченный и кряжистый, серебрятся редкая борода и усы, лучистые глаза глядят в упор, к набедренной повязке привязан длинный меч. Во всей нашей державе, ни у бана, ни у еде, ни у киней, ни у мнонгов с седангами — ни у кого нет такого меча, как у славного Ту. Меч этот не простой, а волшебный. Да разве, будь у нас такой меч, кто-нибудь посмел бы вторгнуться к нам, захватить наши земли, выгонять нас на работы и облагать податями?! Нет, все мы свободно трудились бы на лесных пашнях, вольготно ловили рыбу в ручьях и реках, промышляли зверя в лесу, ели досыта, наряжались, били в гонги, дудели в рожки и весь бамбук, сколько его ни есть в горах, пустили бы на торынги. То-то они заиграли бы на празднике урожая, а мы гуляли да тешились, покуда не вышло бы время, отмеренное госпоже луне… Однажды француз надумал выгнать людей бана на подневольную работу. Тут славный Ту вышел на врагов со своим мечом, разбил и разогнал всех до единого… В другой раз обрушилась на нашу землю небывалая буря с дождем и громом. Вода в реке Ба поднялась — вот-вот затопит поля и пашни. Вышел славный Ту со своим мечом против дождя и бури — спасти народ от беды. Одолел и бурю с дождем. Да только слишком уж сильно размахивал он мечом: клинок отломился и упал в реку Ба, осталась в деснице у Ту одна рукоять. Воды реки Ба вынесли клинок на равнину, и там люди кинь подобрали его. У них остался клинок чудесного меча, у нас, в горах, — рукоять. Живем мы далеко друг от друга, нагрянул француз, а бить его нечем, вот тогда он нас и осилил. Забрал всю нашу землю, заставил гнуть на него спину, обложил податями…

Молодые парни неотрывно глядели в глубоко запавшие черные глаза дядюшки Шунга: не эти ли глаза видели славного богатыря Ту? А старый Шунг неспешно обмял пальцами щепоть табаку, набил трубку, отщипнул лучину от расплющенной бамбучины в сплетении пола, прикурил, затянулся и выпустил целое облако густого терпкого дыма. Тотчас и глубоко запавшие глаза его, и высокие морщинистые скулы, длинная седая борода с усами утонули в дыму. Он дождался, покуда рассеется дым и уймется зашумевшая было молодежь, и продолжал: