Чтение онлайн

Вот так благодушно разговаривал он, продолжая с удовольствием есть, время от времени бросая кость охотничьей собаке. Зато гость осторожно встал и пошел к выходу. „Куда же ты, друг? — воскликнул хозяин.— Сейчас подадут новые блюда, и мы начнем веселиться!“ — „Я только взгляну на своего коня“,— сказал кунак, дрожа от страха, и был уже в пути, когда над ним пролетела еще одна пуля. „Возвращайся быстрей обратно!“ — крикнул ему вслед хозяин. Но надоедливый парень не вернулся обратно, а, оторвав своего коня от овса, оседлал его, и больше его здесь не видели. Вот так избавился достойный человек от нежеланного гостя, не сказав ему при этом ни одного недоброго слова».

На этом Саду закончил свой рассказ. Все вокруг засмеялись, и от этого на его живом старческом лице со смешливыми глазами появилась приветливая улыбка. Все поняли его намек и уже собрались уходить из гостеприимного дома, продолжая шутить по поводу только что услышанного, так как уже было за полночь. Когда гости с зажженными факелами расходились по домам, кое-где в узких улочках еще раздавались смех и звуки чунгура.

Когда слушаешь истории, которые рассказывают во время гвая, то можно подумать, что подобное могло происходить лишь в далеком прошлом, однако такие же события, может быть только чуть по-другому, всегда повторяются. Со мной они тоже приключались.

Однажды я ехал один из Чоха в сторону крепости Гуниб. Путь был недолгий, всего два часа езды верхом на хорошей лошади, и преодолеть его теплым, солнечным днем для молодого парня не представляло труда. Была хороша[я,] ясная погода, и я ехал в бодром расположении духа. Пройдя три четверти пути, я увидел в стороне от проезжей части дороги между большими валунами две темные лежащие фигуры. Сначала мне показалось, что они отдыхают, но подъехав к ним, я понял, что ошибся, их позы говорили совсем о другом. При приближении к телам мой конь отпрянул назад, встал на дыбы и так громко заржал, что в горах раскатилось эхо, но и оно не смогло разбудить уснувших на земле людей. Я спрыгнул с коня и подбежал к ним. Лежавшие ничком мужчины были мертвы, а разлившаяся по земле темная лужа мирно соединяла их враждовавшую кровь. Я сразу понял, что это было не покушение, а мужской поединок, после которого они все еще мертвой хваткой держали кинжалы в руках. Я дотронулся до первого и понял, что он уже мертв, как вдруг услышал легкий вздох, который сделал второй, и тут же подошел к нему. Он, действительно, был еще теплым и начал стонать, почувствовав мое прикосновение. Я с трудом повернул его на спину; из многочисленных ран сочилась кровь, но самой опасной была глубокая черепная травма. Я достал из кармана платок и крепко перевязал ему голову, чтобы хоть чем-то помочь. Затем я быстро вскочил на коня и помчался галопом в Гуниб, передал тревожную весть мужчинам на мосту, и не позже чем через час мы снова вернулись на место происшествия с двумя носилками. Оба тела внесли в ближайший дом, и тут же прибыли два русских военных врача. Потом привели отца того парня, с разбитым черепом. Он сказал, что погибший был уроженцем другого аула, и между их семьями уже долгие годы продолжалась кровная вражда.

«Здесь уже ничем нельзя помочь,— сказали оба врача, посовещавшись между собой на латинском языке.— Ваш сын не доживет до завтрашнего дня».— «Это мой первенец, Омар, самый крепкий из моих сыновей. Он никогда ничем не болел. Неужели Аллах не поможет и не сохранит ему жизнь? Я привез с собой местного лекаря, ученого человека»,— сказал он и представил хакима {51}, скромного мужчину средних лет, который тихо произнес: «Я постараюсь помочь». Русские доктора выразили свое недовольство. «Этот народ ничего не понимает, кроме суеверия. Конечно, и тут главную роль будет играть кровь черного петуха». И, повернувшись к хакиму, они сказали: «Вы же видите, больной настолько плох, что в любую минуту может умереть».— «Кровь черного петуха здесь действительно не нужна,— ответил лекарь с улыбкой.— Мы ее издавна применяем только при различных женских недугах, при этом она никогда еще не причинила никому вреда. И потом, как я могу быть уверен, что Омар умрет, если мне неизвестно, какой приговор вынес ему Аллах?» Не скрывая своего неодобрения, врачи собрались и ушли, а хаким, взяв из кожаной сумки свои инструменты, натянул резиновые перчатки произнес: «Иншаллах»,— и попросил всех нас, кроме помощника и отца больного, выйти из комнаты.

И действительно, Всевышний не долго скрывал своего решения по этому поводу. Вскоре все узнали, что Омар выздоровел. А когда наступила весна, его уже можно было увидеть гуляющим по своему саду. Говорили, что он забыл все, что было до трагического события, но окружавшая его жизнь была настолько простой, что он быстро научился снова ориентироваться в ней.

Почти одновременно с этими событиями в нашем ауле началась кровная вражда. В то время здесь жил кадий, или, как у нас говорят, дибир, по имени Хасан. Он был очень образованным, религиозным, при этом смелым и мужественным человеком, хорошо разбиравшимся в мирских делах и не отказывавшим себе в жизненных радостях. Считаясь с нашими обычаями, он очень осторожно посматривал на приглянувшуюся ему Зумруд, красивую и скромную дочь Иман Мусы, главы гордого и уважаемого в ауле тухума * . Когда Хасан, происходивший из благородной семьи, владевший многими отарами и большими участками земли, решил послать сватов к родителям любимой девушки, старый Иман Муса и его сыновья не смогли высказать никаких возражений против этого союза. Вот так и состоялась помолвка по всем нашим обычаям.

Но вскоре дело приняло неожиданный оборот. Нежная и красивая Зумруд была единственной дочерью среди многих сыновей, а после ранней смерти матери отец и братья лелеяли ее, как драгоценную жемчужину и берегли как зеницу ока. Не желая с нею быстро расставаться, они под вежливым предлогом, что девушка еще слишком молода, всячески откладывали сроки свадьбы с одного месяца на другой. Неоднократно посылал дибир своих представителей с просьбой не переносить больше брачную церемонию. Но все напрасно, девушку никуда не выпускали, и казалось уже, что Хасану не удастся привести в дом невесту, которая была ему торжественно обещана.

Шли месяцы, и такое двусмысленное положение начало постепенно угнетать Хасана и унижать его достоинство. А между тем наступила весна, и отец Зумруд отправился с сыновьями к чабанам, которые вернулись с зимних пастбищ и находились в нескольких днях езды от Чоха, в горах.

Однажды душной летней ночью Хасана охватило безудержное желание увидеть Зумруд, которую он уже считал своей законной женой. Этой темной ночью ему было очень одиноко, и сердцу захотелось вдохнуть немного веселья и радости. Тайными тропами он тихо прокрался к дому Зумруд. Она в это время сидела на своем балконе, тихо пела и играла на чунгуре. Теплая бархатная ночь как будто была создана для грез и любви. Когда Хасан бесшумно прыгнул через стену и прошептал ей свое имя, которое Зумруд давно хотела услышать, они вместе вошли в ее покои, где он надолго задержался.

На рассвете запели проснувшиеся птицы, и Хасан хотел покинуть этот дом так же незаметно, как и вошел в него. Но, едва спустившись во двор, он почувствовал приближающегося к дому всадника, так как услышал лай собак и звон оружия. Это был Кебед, старший брат девушки, неожиданно приехавший с гор, известный своим буйным и жестоким характером. Въехав во двор, он сразу заметил белую фигуру мужчины, скрывавшего[ся] за дверьми. «Кто здесь? — закричал он громко.— Кто здесь? Друг или враг?!» Хасан стоял молча, ничего не отвечая, но его черкеска предательски белела в темноте, и Кебед повторил свой вопрос уже угрожающим тоном. Хасан продолжал молчать. Кебед крикнул еще громче: «Отвечай, или я выстрелю! Кто тут?» — «Муж твоей сестры»,— произнес Хасан гордо и вышел вперед.— «Ты лжешь! — крикнул Кебед.— У моей сестры нет мужа, и она живет в доме своего отца». И с этими словами он выстрелил несколько раз подряд. Хасан замертво рухнул на землю.

Тут со всех сторон сбежались люди, и то, что произошло, трудно было скрыть, так как разъяренный Кебед, ругавший Хасана на чем свет стоит, и не удовлетворенный быстрой местью, не соглашался выдать родственникам тело убитого. Началась стрельба. Семья дибира принесла керосин, чтобы поджечь дом Иман Мусы с четырех сторон. Посреди града пуль, на забаррикадированных воротах, стоял огромный Кебед. И тогда, как это было принято по обычаю, представители тухумов, непричастных к происшествию, быстро собрались и защитили осажденный дом от уничтожения. Когда нападавшие отступили, ворота открылись для нейтральных посланников, которые и забрали тело Хасана, чтобы избежать открытых волнений и взять под стражу ставшего более покорным Кебеда. Затем прибыл русский военный и отвез его в крепость Гуниб, откуда он вскоре сбежал в горы.

У старого Иман Мусы было еще много статных и гордых сыновей, а самый младший, Нажмудин, был тогда еще нежным, милым подростком. Внешне очень похожий на Зумруд, он был любимым учеником Хасана. Мальчик считал своего учителя образцом всех мужских и духовных добродетелей и поэтому страстно почитал его. Узнав о случившемся, Нажмудин горько плакал и проклинал неуемную гордыню своего брата. Когда я попытался утешить его, он произнес сквозь слезы, что на месте благородного Хасана он хотел бы видеть мертвым своего брата. Зловещие слова, которые казалось, кощунственно разрывают узы крови, веления которой более священны и неумолимы, чем любые другие. Ужас охватил меня, и я убедительно просил его не брать греха на душу. Забыв об обычаях и нравах, он очень просил разрешить ему присутствовать на похоронах дибира. Но это было невозможно.

После похорон, как и принято, мужчины враждующих тухумов сорок дней носили бороды и мрачно избегали друг друга. Беда нависла над аулом: несчастье и опасность подстерегали за каждым углом. Надо было держать ухо востро и быть начеку, так как у каждого под буркой могло оказаться наготове оружие. Как только темнело, никто не выходил из дома, в окнах не было света, не слышно было ни музыки, ни смеха. И на фоне этой тревожной тишины еще более явственно слышался вой волков и шакалов в оврагах и ущельях, а из темного леса доносились тревожные звуки ухающей совы.