Чтение онлайн

— Инспектор? — я обернулся; ко мне возвращался Кюршнер. Дубинку он повесил на пояс, красно-синий калейдоскоп мигалок причудливо отражался на прозрачном плексигласе визора. — Пойдемте, я проведу вас.

— Вам хоть за это не влетит? — спросил я.

Лейтенант громко рассмеялся.

— Да капитан Селезнёва с меня шкуру спустит, если с вами теперь что-то случится! — со смехом ответил он. — И натянет на полковой барабан. Об этом не беспокойтесь, господин инспектор.

— Да, действительно. — ответил я: как же это было похоже на Канако. На секунду появилась мысль позвонить ей — я был уверен, что Селезнёва примчится мне на помощь, стоит мне только попросить, особенно сейчас. Но я не мог. Кроме того, мне было стыдно.

Надо будет перед ней извиниться.

Улица фон Зибольда, по меркам Дэдзимы, была ярко освещенной: желтоватые фонари, отбрасывавшие круги света на широком тротуаре, тускло, вполсилы горящая дорожная разметка, неровный свет вывесок. По меркам Титана-Орбитального улица была довольно мрачной. Мимо то и дело проезжали припозднившиеся фургоны. Посредине улицы, разгоняя фарами полумрак, разминулись два трамвая: я проводил взглядом полупустой вагон с пассажирами, апатично сидящими в салоне. Некоторые из них были гайдзинами.

Участок был в двух кварталах от «Ядерной лампочки», на углу улицы Инэ Кусумото. В Титане-Орбитальном в каждом квартале есть кобан — маленький полицейский участок городской полиции; в Дэдзиме нету городовых, кобаны тут не прижились, и приходилось обходиться только стеклянной хлебницей Национальной полиции, дом 1/44 по улице Кусумото. Недалеко отсюда — всего один раз спуститься в подземный переход, но переходы в Дэдзиме были отдельным, ни с чем не сравнимым удовольствием. Расписаться на их стенах не удосужился только ленивый.

Потасовки, грабежи и вандализм. Иногда я думал, что же именно пошло не так с Дэдзимой, и не находил ответа. Многое можно было списать на космонавтов, или на гайдзинов вообще: но это не объясняло, почему сатурниане стремились не уступать им. И почему для элементарного поддержания порядка МВД приходилось держать в Дэдзиме весь СПОР округа.

— Послушайте, господин инспектор, — заговорил вдруг Кюршнер. Я удивлённо обернулся к нему: до этого мы шли молча. — Я немного задумался… Вы не против?

— Нет, конечно. — ответил я. Мы остановились, дожидаясь, пока загорится «зебра» перехода через улицу Инженерную. Мимо проехал небольшой фургон, желтовато-белый в свете уличных фонарей. — Так о чём вы говорили?

— Знаете, — проговорил Кюршнер, — я немного задумался о вашем расследовании, господин инспектор. Я знаю, что вам нелегко…

— Бросьте. — сказал я, разглядывая знак на доме напротив. Каким именно принципом руководствовались планировщицы при раздаче названий улицам Дэдзимы, для меня оставалось загадкой. — Всё равно это уже не имеет значения.

— Простите. — извинился Кюршнер. — Но вы рассказали мне, тогда, об убийствах, помните? Госпожа Сэкигахара и эта… Вишневецкая?

— Вишневецкая. — кивнул я, ощутив в душе горечь: я не смогу больше сдержать слово, даное Валленкуру и Грушиной. Возможно, что убийцу их подруги не найдут уже никогда.

— Да, господин инспектор. — «зебра» зажглась, и мы двинулись дальше, вдоль тёмных фасадов домов. — Вы говорили, что им обоим перерезали горло, верно?

— Верно. — сказал я. — Не оставив при этом следов борьбы. И раны слишком велики, чтобы их оставил вибронож… но неважно.

— Я понимаю, господин инспектор, — кивнул Кюршнер, — но я подумал о другом. Вы заметили, что обе жертвы, когда их убили, сидели за компьютером?..

Что-то свистнуло слева над моей головой. Мгновение спустя прогремел выстрел.

Кюршнер бросился вперед прежде, чем я успел хоть как-то среагировать, и пули врезались в него. Лейтенант успел заслонить меня своим телом и толкнуть меня на землю, и я понял, на что похожи звуки этих выстрелов.

На кинетическую винтовку.

Сверхскоростные пули вонзились в Кюршнера, с лёгкостью прошивая броню на его груди. Лейтенант не издал ни звука — когда несколько попаданий прямо на моих глазах оторвали ему руку, брызнувшую кровью и разорванными мускулами экзоскелета, он был уже мёртв.

А затем что-то обожгло моё левое плечо, и у меня в глазах потемнело от невыносимой боли.

Я закричал. И не услышал себя.

Снова раздались выстрелы, и пули вспороли падающее тело Кюршнера; пробитое, оно крутнулось в воздухе и рухнуло назад, примяв меня своим весом. Моя левая рука оставалась неподвижной, и я, стиснув зубы от нестерпимой боли, заставил себя открыть глаза — и увидеть, что вместе с половиной шлема, совершенно бесполезного против стреловидных пуль кинетического оружия, у лейтенанта Кюршнера недоставало половины головы.

Мир закрутился передо мной, и меня стошнило. От очередного раската боли глаза заволокло туманной пеленой. Левое плечо словно пытались вырвать из сустава, и в ушах стучала кровь.

— Штайнер!

Рёв сирены где-то невообразимо далеко. Голос, казавшийся таким знакомым, доносился словно из глубин лифтовой шахты.

— Штайнер, ты в порядке?! Ты жив?! Штайнер!

Темнота вспыхнула красно-синими огнями.

— ШТАЙНЕР!!!

Мир схлопнулся вокруг меня, и я потерял сознание.

Капитан Канако Селезнёва вышла к трибуне в полном молчании. Удары её сапог об мраморный пол громко раздавались в тишине зала. Левоё плечо её парадного чёрного кителя скрывала траурная белая накидка; оранжевый берет СПОР, подоткнутый под правый погон, казался выцветшим и потускневшим.

— Со звёзд мы пришли, — произнесла она, — к звёздам мы вернёмся. Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Ацухиро Мишеля Кюршнера, лейтенанта полиции. Верного офицера, безупречного командира, надёжного товарища и настоящего друга. До последнего вздоха он самоотверженно исполнял свой служебный долг. Ни на секунду, ни на доли секунды он не изменил даной им присяге. Пусть Ацухиро Кюршнер послужит примером — примером доблести, верности и чести — всем нам. Пусть его дух хранит и оберегает нас, в жизни и в посмертии, отныне и до конца времён. И пусть память о нём живёт вечно.

Она опустила глаза.

— Мы не забудем.

— Мы не забудем. — откликнулся многоголосым эхо зал.

Воцарилось молчание. Гроб, накрытый тёмно-синим полотном флага, стоял на постаменте посреди зала; тёмно-алый цветок азалии посреди флага казался кровавой раной.

Я не мог свести с него глаз.

— Можете проститься с покойным. — сказала, наконец, Селезнёва. Зашуршали одежды. Первыми поднялись родители Кюршнера — мать, её сестра, и отец; они подошли к гробу, прикоснулись к нему, и стояли молча, прежде чем отступить в сторону. Всю службу мать Кюршнера просидела с окаменевшим лицом; её супруг же был бледен как полотно, под стать своим траурным одеждам.