Чтение онлайн

– Это товарищ, Иван Николаевич, он свой человек.

Я сел и старался подавить неприятное впечатление, которое этот новый товарищ на меня произвел. Все в нем мне не нравилось: и его толстая, вульгарная фигура, его грубое лицо и в особенности его глаза; в них ничего нельзя было прочесть, и это был плохой признак. Однако Гуковский относился к этому человеку с большим уважением, что свидетельствовало, что новый товарищ играет большую роль в партии.

После обмена незначительными фразами о текущих событиях Гуковский обратился ко мне со следующим вопросом:

– Товарищ Кроль, вы, кажется, имеете связи с чиновниками Комитета министров, бываете ли вы когда-нибудь там?

– Случается, – ответил я и мысленно спросил себя: что означает этот вопрос?

– Понимаете ли, – продолжал Гуковский, – нам чрезвычайно важно иметь точный план черного хода в Мариинский дворец, а также всех коридоров и комнат, через которые надо пройти, чтобы добраться до зала заседаний Комитета министров. Партия решила убить еще одного министра. Вы знаете, наверное, что после террористического акта Балмашева через парадный подъезд дворца проникнуть постороннему человеку стало невозможно, так вот нам необходимо иметь точный план, как можно пробраться в зал заседаний Комитета министров через черный ход. И мы вас просим, если вы имеете свободный доступ в Мариинский дворец через этот черный ход, посетить ваших знакомых чиновников и попутно закрепить в вашей памяти подробный план помещения.

Выслушав его, я тотчас же мысленно представил себе этот план, который я хорошо знал, так как я не раз проходил по коридорам, комнатам для курьеров и передним, которые вели в большой зал заседаний. И для меня сразу стало ясно, что весь проект добраться до обреченного министра таким путем, какой наметили Гуковский и Иван Николаевич, никуда не годится. И я им тут же сказал, что их план не выдерживает ни малейшей критики. Я им объяснил, что лицу, которое отважится проникнуть в Мариинский дворец через черный ход, придется пройти через ряд запутанных коридорчиков, где находятся также комнаты для курьеров, и оно неизбежно обратит на себя внимание, – посылать поэтому таким путем человека для совершения террористического акта, значит наверняка без всякой пользы пожертвовать им.

– Все-таки, – заметил на это Гуковский, – попробуйте сходить к вашим знакомым чиновникам в Мариинский дворец и постарайтесь после этого посещения набросать на бумаге точный план помещений, ведущих к большому залу.

– Хорошо, – ответил я, – мне нетрудно «нанести визит» своим бывшим сослуживцам, меня там всегда встречают очень радушно, но повторяю вам – ваш проект никуда не годится.

Через несколько минут Иван Николаевич ушел, и я тогда не постеснялся откровенно выразить Гуковскому свое крайнее недовольство тем, что он сделал мне свое столь серьезное предложение в присутствии незнакомого человека.

– Но это виднейший член партии, – воскликнул Гуковский.

– Кто бы он ни был, – сказал я ему не без раздражения, – но это было не конспиративно – завести со мною беседу на такую тему в присутствии третьего лица. Кроме того, этот Иван Николаевич мне что-то не нравится, и я вас предупреждаю, что покажу план только вам одному или я его совсем не покажу.

Гуковский был немало поражен моим ультиматумом, все же он дал мне обещание, что на следующее свидание он уже Ивана Николаевича не позовет. Через несколько дней я отправился в Мариинский дворец и самым тщательным образом исследовал весь путь от входа до большого зала и еще более убедился, что всякая попытка постороннего человека пробраться с какой бы то ни было целью через черный ход дворца до большого зала неминуемо кончилась бы провалом. С планом в руке я это доказал Гуковскому, и он должен был признать, что их замысел не имел никаких шансов на успех.

Много позже я узнал, что Иван Николаевич был не кем иным, как Азефом. И не раз я задавал себе вопрос, исходило ли предложение Гуковского от партии, или Азеф хотел и Гуковского и меня заманить в ловушку.

В одной из предыдущих глав было уже указано, как сильна была у меня потребность чем-нибудь помочь моим братьям-евреям, страдавшим от антисемитских ограничительных законов и произвола местных властей, и как я с этой целью стал работать весьма скромно в основанном Айзенбергом и мною юридическом кружке. Было, конечно, огромное расстояние между борьбой за социализм – за освобождение всего человечества и за коренное переустройство современного общества на началах справедливости – и беготней по разным канцеляриям с тем, чтобы спасти ту или иную еврейскую семью или даже несколько семейств от разорения и нищеты. Но меня это не смущало. Правда, от борьбы за социализм я не отошел, но я хорошо помнил, что вера без дел мертва, а дела могут быть и крупные, и малые. Наконец, еще большой вопрос: малое ли это дело – спасти человеческую семью от голода и отчаяния.

Припоминается мне по этому поводу одна легенда о цадике, волнующая меня всякий раз, когда я думаю о ней. Рассказывается она так.

Был канун Судного дня. Наступило время торжественной вечерней молитвы «Кол-Нидре». Синагога была переполнена. Нервы у всех были напряжены до крайней степени, как это всегда бывает в синагогах в этот вечер. Все были охвачены тяжелым предчувствием, и каждый мысленно спрашивал себя, что-то ему принесет грядущий новый год. На душе у всех было тяжело от невыплаканных слез, от неизжитого горя и неизбывной скорби. Пора было начать молитву, но ждали с большой тревогой цадика, который всегда приходил в синагогу одним из первых, а на этот раз почему-то опоздывал. А без него не смели начать волнующую и торжественную молитву. Послали человека к цадику узнать, почему он задержался. Но его дома не оказалось. Тревога собравшихся росла с каждой минутой: что-то случилось с цадиком – не несчастье ли? И чувство беспокойства вскоре превратилось в безотчетный страх, страх, что случилось что-то страшное. И в этот момент явился цадик, лицо которого светилось радостью. Видя его спокойное, радостное лицо, многие бросились к нему и стали его расспрашивать о причине его опоздания. И цадик объяснил обступившим его евреям весьма просто, почему он задержался так долго.

– Я направился из дому в синагогу более часу тому назад, но по дороге я увидел через раскрытое окно младенца в колыбели. В комнате никого не было, а ребенок сильно плакал. Тогда я прошел в комнату, где находился неистово плакавший ребенок, и стал его укачивать, пока он не успокоился и не заснул, – это продолжалось очень долго…

– Равви, – осмелился спросить цадика один хасид, – и ради этого вы опоздали к такой торжественной молитве, как «Кол-Нидре»?

– Да, мой сын, – ответил ему цадик, – успокоение плачущего ребенка Богу милее, чем самая горячая молитва даже в Судный день.

Почему я придаю этой легенде такое огромное значение? Потому что она разрешает одну из важнейших нравственных проблем с необыкновенной простотой и человечностью. Что важнее – горячая молитва, дающая глубокое удовлетворение лично верующему, или акт любви и милосердия, который облегчает страдания ближнего? Цадик признал, что доброе дело по своему моральному значению выше, чем самая восторженная молитва, и я с ним совершенно согласен.

Возвращаясь к характеристике деятельности нашего юридического кружка, я должен отметить, что наша работа в этом кружке была только началом; это были наши первые шаги на еврейском общественном поприще. Очень скоро события на нас возложили гораздо более серьезную и ответственную работу. Общее положение в России и ход развития еврейской общественности, равно как культурный рост еврейских масс, пробудили потребность ближе подойти к этим массам и установить с ними тесный идейный контакт не только у меня. Значительная часть еврейской интеллигенции, стоявшей в течение долгого времени в стороне от еврейской жизни, почувствовала, что она должна, что она обязана вернуться к своему народу и постараться помочь ему в его бедственном положении; заступаться за него, когда он гоним, просвещать его и поддерживать его морально, когда он так глубоко страдает от своего бесправия и административного произвола.

Почти одновременно с нашим юридическим кружком, кажется, в 1901 году в Петербурге возник другой кружок, который себе присвоил название «бюро защиты» и который ставил себе очень большие и важные цели: вести решительную борьбу с правительственным антисемитизмом, защищать интересы евреев во всех случаях, когда темные силы царской России старались им вредить, знакомить русское и заграничное общественное мнение с истинным положением евреев в России; осведомлять общественные круги о всяком гнусном посягательстве сановных антисемитов на права и благополучие русских евреев и т. д. и т. д. Основателями этого «бюро защиты» были: Г.Б. Слиозберг, М.М. Винавер, М.И. Кулишер, Л.М. Брамсон, Л.О. Зайденман, Б.Ф. Брандт и А.И. Браудо. А в 1902 году в это бюро были кооптированы Айзенберг, Вейсенберг и я. Позже наша группа привлекла целый ряд новых членов: Ю.Д. Бруцкуса, М.В. Познера и других, так как на долю кружка выпало столько работы, что мы все были завалены ею. Жизненным нервом нашего кружка было «бюро прессы», так как в первоначальный период своей деятельности он был почти исключительно занят распространением достоверной информации о положении евреев в России в современной печати, русской и иностранной. Эту трудную и крайне ответственную работу взял на себя Александр Исаевич Браудо. И надо ему отдать справедливость, что он выполнял ее превосходно. При тогдашних русских условиях такая работа должна была вестись с большой осторожностью, и Браудо обнаружил необыкновенный талант привлекать в качестве сотрудников массу людей, соблюдая при этом строжайшую конспирацию. Даже члены «бюро защиты» не знали, каким образом и какими путями ему удавалось провести ту или иную кампанию в прессе. И только, когда он от времени до времени делал нам доклады о своей деятельности, мы узнавали, что целый ряд статей, появившихся в русской или заграничной повременной печати и нередко производивших большое впечатление, были доставлены в соответственные газеты и журналы или лично Браудо, или благодаря его усилиям.

Мы пережили ряд трагических моментов, между нами возникали иногда очень большие разногласия, но любовь и преданность всех членов кружка к делу, которому они служили, помогали им устранять все затруднения.

6 апреля 1903 года, в первый день еврейской Пасхи, разразился в Кишиневе страшный погром. В Петербурге мы узнали о постигшем кишиневских евреев большом несчастье лишь спустя три дня. И сведения, дошедшие до нас, были потрясающие: 49 убитых, сотни раненых и тысячи разоренных евреев – таков был кровавый баланс кишиневской резни.