Чтение онлайн

15 октября еще состоялись митинги во всех высших учебных заведениях, но 16 вооруженные военные части окружили все помещения, где обычно происходили митинги. Против университета были даже поставлены орудия. Стало ясно, что правительство не допустит больше никаких митингов и оно не остановится даже перед вопросом, стрелять или нет в тех, кто, несмотря на приказ Трепова, ворвется силой в аудиторию.

17 октября – это был критический день. В рабочей среде начали распространяться пессимистические настроения. Они надеялись, что солдаты не пойдут против народа и откажутся стрелять. И вдруг оказалось, что они готовы выполнить всякий приказ своих офицеров. Это рабочие поняли и почувствовали. Что же делать? – спрашивали они друг друга. Сложить оружие – это ведь поражение. Выступить против военной силы? Да, но для этого надо иметь оружие, и рабочие массы обратились к своим социалистическим агитаторам, которые все время взывали к вооруженному восстанию, с просьбой дать им оружие. Можно было подумать, что пришел долгожданный момент начать революционное восстание, о котором революционные партии и особенно большевики столько мечтали, говорили и писали. Агитаторы обрадовались и обещали назавтра раздать рабочим нужное оружие. И тут обнаружилось все преступное легкомыслие воззвания готовиться к вооруженному восстанию.

Хорошо знакомый мне революционный деятель и талантливый ученый В. Войтинский в своих воспоминаниях описывает вот такую глубоко драматическую сцену.

В здании консерватории собрались 25 членов ораторской части большевистской партии. Все усталые, измученные, настроение у всех ужасное. Рабочие злятся, что ничего не делается. «Ну, мы бастуем, – говорят они, – мы приостановили всю жизнь в Петербурге, и что будет дальше? Дайте нам оружие». Естественно, что агитаторы обратились с тем же требованием в Центральный комитет большевистской партии и сидели в консерватории, ожидая ответа. Наконец, пришел представитель ЦК партии, встретили его холодно и недружелюбно, и сразу один из 25 агитаторов набросился на него. «Целый месяц, – начал он зло, – призывали мы массы к вооруженному восстанию. Сейчас пришел этот момент. Массы вышли на улицы и требуют оружия. На какие резервы оружия мы можем рассчитывать?» На этот трагический вопрос делегат Центрального комитета ответил: «Мы сделали все, что могли, но оружия у нас нет, у нас есть 30 браунингов, и мы разделим их между агитаторами».

– Вы шутите, – вскрикнули несколько членов собрания.

– Нет, это правда, это все, что у нас есть.

– Почему вы нам раньше об этом не сказали?

– Мы надеялись получить оружие.

Все замолкли. Наконец, один из нас, пишет Войтинский, обратился к делегату:

– Вы вели себя как провокаторы в отношении нас и заставили нас тоже вести себя как провокаторы в отношении рабочих масс.

Делегат старался их успокоить и объявил им последнюю декларацию большевистского ЦК. Смысл декларации был таков: так как забастовка потерпела поражение и в Петербурге ожидаются большие аресты, комитет предлагает всем известным ораторам поскорее уехать в провинцию. Партия обеспечит их фальшивыми паспортами и денежными средствами.

«Но это же подлость», – закричал один из агитаторов. «Из-за вас (комитета) мы стали провокаторами, и сейчас вы хотите, чтобы мы стали дезертирами», – в большом волнении вскричал другой.

Удрученными разошлись обманутые молодые люди. Они были уверены, что всеобщая забастовка закончится ужасной катастрофой.

В тот же вечер и почти в тот же час состоялось собрание в зале «Вольного экономического общества». Собрание было созвано «Союзом союзов». Там настроение было бодрое, и народ твердо верил, что всеобщая забастовка кончится победой для русского народа. Были произнесены речи об удаче забастовки, и все были согласны, что надо всеми средствами поддерживать бастующих. В зале было шумно. Делились слухами о том, что происходит по всей России. Судя по информации, которую передавали бастующие телеграфисты, там присутствовали виднейшие представители всех союзов и петербургской демократической и социалистической интеллигенции.

Вдруг является писатель Ашешов с бумагой в руке. «Вот корректура – лист царского манифеста, который только что напечатали в государственной типографии». Все бросились к нему, помню, что его чуть ли не задавили, и кто-то вслух прочел бумажку. Это был известный Манифест 17 октября, в котором царь Николай II обещал созвать собрание видных представителей народа, у которых будут права объявлять законы. «Новый закон не будет иметь власти, – говорилось в манифесте, – если не будет принят в Государственной думе». Дальше там было упомянуто, что русский народ получит все политические свободы: свободу печати, свободу созывать разные общества, союзы, свободу совести и т. д.

Впечатление от этого манифеста было огромное. Все чувствовали, что это великое историческое событие. Первый раз в русской истории народ получил такую политическую свободу, и это произошло под давлением забастовки, которая была своеобразной формой народной революции. И если этот манифест был встречен на собрании без большого энтузиазма, то это объясняется серьезными причинами.

Во-первых, манифест обещал меньше, чем ожидали, в сравнении с требованиями, которые русская общественность так долго пропагандировала. Концессии манифеста были недостаточные.

Во-вторых, манифест содержал только обещания, и мы мало верили, что царское правительство в самом деле добросовестно выполнит свои обещания.

Покойный Слиозберг в своих воспоминаниях упрекает собрание, на котором и он присутствовал, что оно холодно встретило манифест. По его мнению, надо было принять манифест с большой радостью. Слиозберг при этом рассказывает, что несправедливое отношение собрания к манифесту заставило его выступить с декларацией протеста, в которой он указывал, что считает борьбу за реформу режима конченной и что сейчас начинается период упорной работы, чтобы осуществить конституционный порядок, объявленный в манифесте. Поэтому он считает себя не в праве быть представителем еврейского союза в собрании, которое недовольно манифестом и которое думает продолжать нелегальную борьбу с правительством. С этими словами Слиозберг покинул собрание.

Мне помнится, что декларация Слиозберга и его демонстративный уход произвели тяжелое впечатление на всех присутствующих. Винавер, Браудо, Брамсон и я чувствовали себя очень неуютно, потому что мы были абсолютно не согласны со Слиозбергом. Так же как остальные на этом собрании, мы были уверены, что предстоит еще долгая трудная борьба, пока в России укрепится настоящий демократический конституционный порядок.

Дальнейшие события, к сожалению, показали, что были правы мы, а не Слиозберг, его оптимизм оказался преждевременным.

18 октября 1905 года был одним из счастливых дней в моей жизни. Мне казалось, и я хотел верить, что в России в самом деле взошло солнце свободы и темные времена деспотического царизма прошли, что открывается светлая страница в русской истории.

Мои тяжелые предчувствия и колебания отошли в сторону. Небывалый энтузиазм царил в Петербурге. Сотни, тысячи людей опьянели от радости, да и как можно было остаться трезвым в этот необыкновенный день, когда весь Петербург праздновал и бушевал от радости. Тысячи, десятки тысяч людей носились по улицам с красными знаменами, распевая с восторгом песни свободы. Невский проспект был полон рабочими петербургских предместий, которые пришли отмечать вместе со всеми большой праздник свободы. Извозчики и полиция исчезли, их не было видно на прекрасном Невском проспекте. Тут царствовал народ. Рядами, держа друг друга за руки, маршировали восторженные массы, и их пение было священным гимном только что освобожденных людей. Во всех высших учебных заведениях состоялись митинги. Самое большое впечатление производили митинги на улицах. На площади перед Казанским собором митинги продолжались весь день. Ораторы менялись, и каждый выставлял новые требования. Требовали амнистию для всех политических заключенных, требовали, чтобы царь выгнал Трепова, чтобы из Петербурга убрали всю военную мощь, чтобы было созвано Учредительное собрание и т. д.

Я был на Невском проспекте, сердце мое билось необыкновенно от великой радости: «Вот он пришел этот день свободы, – думал я, – как мы все счастливы, что дожили до этого торжественного момента. Сколько поколений мечтали о нем и сколько страшных жертв стоила эта борьба с темными силами, которые всеми страшными способами мешали движению за освобождение».

Были минуты, когда мне казалось, что все, что происходит вокруг меня, – это сон, красивый сон, который вот-вот кончится, но это был не сон, это была удивительная реальность. Я иду вместе со всеми, пою, и волна тысяч людей несет меня все вперед, вперед… Около 4-х часов дня мы пришли к Невскому и Литейному проспектам, и вдруг до меня донеслись крики: «Идем к Предварилке (петербургская тюрьма). Освободим наших товарищей, политических заключенных». И масса уже была готова завернуть на Литейный проспект. Но тут некоторые манифестанты начали кричать: «Товарищи, в Предварилке стоят солдаты, у которых есть приказ стрелять, если будет попытка освободить политических. Успокойтесь, не надо насилия». Манифестанты успокоились и продолжали свой маршрут по Невскому проспекту, и долго еще слышны был ритмический топот тысячной массы людей и восторженное пение тысяч голосов.

Вечером состоялось собрание «Совета рабочих депутатов», где, полные новых надежд, выступали революционные ораторы партии и призывали продолжать борьбу против царизма. Была предложена резолюция, что «борющийся пролетариат не сложит свое оружие до тех пор, пока в России не будет демократической республики». Понятно, что эта резолюция была принята единогласно.

Так в Петербурге закончился исторический день 18 октября 1905 года. 19 октября принесло нам ужасный удар. Изо всех концов России через бастующих телеграфистов стали доходить вести, что во всех городах и городках начались ужасные погромы, преимущественно еврейские, в которых принимают участие черносотенные элементы вместе с полицией и жандармами. Во многих городах эти бандиты громили также передовую русскую интеллигенцию. О подробностях этих погромов мы узнали через несколько дней, но даже первые сведения были таковы, что волосы дыбом вставали. Было ясно, что царские сатрапы решили взорвать значение Манифеста 17 октября, вырванного рабочим классом у царского правительства, и погромы были началом атаки, которую реакция предпринимала против достижений русского народа.